Чтение онлайн

Но ветхозаветной истории и истории готов оказалось мало для беспредельных националистических амбиций шведов. И они обильно были сдобрены классикой - древнегреческой историей. Шведский философ и поэт Г. Штэрнъельм (ум. 1672 г.) популяризирует мысль соотечественника Ю.Буре (ум. 1652 г.), очень быстро овладевшую умами многих, что Скандинавский полуостров является страной гипербореев древнегреческих мифов, «а гипербореи, от которых древние греки получили самых древних богов - это свей, и следовательно, древнегреческие культы - скандинавского происхождения» (Аполлон и его сын Ньёрд - искаженные шведские Один и Норд, а греческие топонимы и имена гипербореев - искаженные скандинавские). Ученик Штэрнъельма О. Верелий, используя саги для доказательства скандинавского происхождения гипербореев, утверждал, что античные сочинения представляют собой «неоценимый источник по изучению древней шведской истории».

В 1675-1698 гг. профессор медицины О. Рудбек в трехтомной «Atlantica» не только отождествил древнюю Швецию с Атлантидой Платона (а атлантидовский акрополь со Старой Упсалой), но и отвел ей центральное место в древнегреческой и древнерусской истории, при этом незамысловато переиначивая древнегреческие и русские слова в скандинавские. Как предельно точно охарактеризовал в 1802 г. А. Л. Шлецер такой взгляд шведов на свое прошлое, в XVII в. «в Швеции почти помешались на том, чтобы распространять глупые выдумки, доказывающие глубокую древность сего государства и покрывающие его мнимою славою, что называлось любовию к отечеству», и, ведя речь об этимологическом произволе прежде всего Рудбека, заметил, что «сходство в именах, страсть к словопроизводству - две плодовитейшие матери догадок, систем и глупостей» (слово «поднимают на этимологическую дыбу и мучают до тех пор, пока оно как будто от боли не издаст из себя стона или крика такого, какого хочет жестокий словопроизводитель»).

По словам шведского ученого Ю. Свеннунга, произнесенным в 1967 г., один из самых главных апологетов этой «мнимой славы» Швеции Рудбек «довел шовинистические причуды фантазии до вершин нелепости»[11].

Посылка шведских авторов XVII в., что варяги - это шведы, была донесена в 1732 и 1735 гг. до русского читателя работавшими в Петербургской Академии наук Г. Ф. Миллером и Г. 3. Байером. И норманская теория была принята этими учеными и их соплеменниками по той причине, что, как заметил А. Г. Кузьмин, рассматривая методологические основы воззрений немецких исследователей XVIII в. на историю Руси, «немецкая ученость» вместо сколько-нибудь обоснованной теории брала за основу наивный германоцентризм, через призму которого рассматривались и все явления истории славян и руси».

Этот «наивный германоцентризм» был во много крат усилен в 1748 г. французским просветителем Монтескье. «Я не знаю, - говорил он в сочинении «О духе законов», не скрывая скептического отношения к Рудбеку, но, по сути, следуя за ним, - указал ли пресловутый Рудбек, столь восхвалявший в своей Атлантике Скандинавию, на то великое преимущество, которое ставит народы, населяющие эту страну, выше всех народов в мире: именно на то, что они были источником свободы Европы, т. е. им мы обязаны почти всей той свободой, которой пользуются в настоящее время люди. Гот Иордан назвал север Европы фабрикой человеческого рода. Я бы скорее назвал его фабрикой орудий, которыми сокрушают выкованные на юге цепи. Здесь образуются те мощные народы, которые выступают из своей страны для того, чтобы уничтожить тиранов и рабов и заявить людям, что поскольку природа создала их равными, то разум может побудить их стать зависимыми только ради их собственного благополучия»[12].

В 1774 г. швед Ю.Тунманн, воодушевленный словами Монтескье и основываясь на выводах своих соотечественников, т. е., говоря словами Шлецера и Свеннунга, на «глупых выдумках» и «шовинистических причудах фантазии», заявил, что Русское государство создали его предки. Это мнение закрепил в науке в 1802-1809 гг. А.Л. Шлецер, убежденный в том, что германцам было предназначено сеять «первые семена просвещения» в Европе, что на Руси до прихода скандинавов «все было покрыто мраком» и что там «полудикие» люди («получеловеки») жили «без правления... подобно зверям и птицам, которые наполняли их леса»[13]. В 1931 г. норманист В.АМошин отмечал, что идея Шлецера «о особой роли германцев, в частности, норманнов в развитии правовой и политической культуры в Европе» была основополагающей идеей немецкой историографии. Высказанная впервые Тацитом, противопоставлявшим здоровые «начала германского быта римской испорченности», она была доведена до абсолюта в XVIII веке. И особую популярность она приобрела с тех пор, как в 1748 г. Монтескье провозгласил германское народное вече времени Тацита «зародышем», из которого развилось сословное представительство, при этом превознося «скандинавов за то, что своими походами они разнесли благодетельные начала демократии вне границ прежней Германии»[14].

Такую интерпретацию русско-германских и вместе с тем русско-шведских взаимоотношений еще более закрепили в западноевропейской науке (разумеется, и в нашей) представители классической немецкой философии Фихте и Гегель. Первый в 1800 и 1806 гг. в работах «Замкнутое торговое государство» и «Основные черты современной эпохи» абсолютизировал роль германцев в европейской истории, утверждая перед слушателями и в печати, что они привили народам «иного происхождения» основную германскую систему «обычаев и понятий», христианство и культуру, что «независимость, свобода и равенство благодаря тысячелетней привычке вошли у них в характер». Германцы, по убеждению Фихте, были «нормальным народом», «который сам по себе, без всякой науки или искусства» находился, по сравнению с окружающими его «пугливыми земнорожденными дикарями, лишенными всякого развития», «в состоянии совершенной разумной культуры», и что именно они создали «истинное государственное устройство».

С особой силой рассуждения об «исторических» и «неисторических» народах, способных и неспособных создавать государства, из которых к первым были отнесены германцы, а ко вторым славяне, зазвучали в устах Гегеля. Так, в «Философии истории», представлявшей собой курс лекций по философии всемирной истории, читаемый в Берлинском университете в 1822-1831 гг. и дважды изданный в Германии в 1837 и 1840 гг., он был неумолим в заключении, что «Польша, Россия, славянские государства... лишь поздно вступают в ряд исторических государств и постоянно поддерживают связь с Азией», что «в Восточной Европе мы находим огромную славянскую[15] нацию, обитавшую на западе вдоль Эльбы до Дуная... Однако вся эта масса исключается из нашего обзора потому, что она до сих пор не выступала как самостоятельный момент в ряду обнаружений разума в мире».

Параллельно с тем он говорил, что на германцев «была возложена задача не только принимать понятие истинной свободы за религиозную субстанцию при служении мировому духу, но и свободно творить в мире, исходя из субъективного самосознания», что в них «жил совершенно новый дух, благодаря которому должен был возродиться мир, а именно свободный, самостоятельный, абсолютное своенравие субъективности». И, характеризуя скандинавов как «рыцарей в чужих странах», Гегель, обращаясь к широкой аудитории, с огромным вниманием ловившей его слова, а затем тысячами голосами разносившей их по всему свету, резюмировал: «Часть их направилась в Россию и основала там русское государство»[16].

Концепция начальной истории Руси Шлецера, которую в 1836 г. антинорманист Ю.И. Венелин охарактеризовал как «скандинавомания», а в 1931 г.

норманист В. А. Мошин как «ультранорманизм» шлецеровского типа»[17], была практически беспрекословна принята российскими учеными. Более того, в норманизации своей родной истории они пошли намного дальше своего кумира. Так, в 1829 г. Н.А.Полевой утверждал, что немногочисленными скандинавами - «но эти немногие, закаленные в бурях и битвах, были ужасны» - «начинается История русского народа». И, открывая ее скандинавской историей и описанием Скандинавского полуострова, нашел в прошлом Руси «норманскую феодальную систему», завершившуюся смертью Ярослава Мудрого и определившую собой «особый характер русской истории, кончающийся нашествием монголов».

В 1834 г. О.И.Сенковский уверял, что «эпоха варягов есть настоящий период Славянской Скандинавии», в который восточные славяне утратили «свою народность», сделались «скандинавами в образе мыслей, нравах и даже занятиях», а их язык образовался из скандинавского (Шлецер, стоит заметить, упорно ища следы пребывания норманнов на Руси, в конечном итоге вынужден был признать, что славянский язык «нимало» не повредился норманским и что из смешения славянского и скандинавского языков «не произошло никакого нового наречия»),

В 1841-1859 гг. М.П. Погодин, убеждая, что в 862-1054 гг. скандинавы на Руси «образовали государство», тогда как сами «славяне платили дань, работали - и только, а в прочем жили по-прежнему», что «действие, приемы, осанка, походка наших варягов-руси... суть норманские», ввел в оборот понятие «норманский период русской истории», обнимавшее собой историю Руси до середины XI в., в ходе которого «удалые норманны... раскинули планы будущего государства, наметили его пределы, нарезали ему земли без циркуля, без линейки, без астролябии, с плеча, куда хватала размашистая рука»[18].