Чтение онлайн

Такого рода «размашистые» рассуждения в духе шведов XVII в. вызывали недоумение и протест даже у норманистов. В 1877 г. И. И. Первольф, характеризуя состояние разработки варяжского вопроса в российской науке, не без сарказма констатировал: «Все делали на Руси скандинавские норманны: они воевали, грабили, издавали законы, а те несчастные словене, кривичи, северяне, вятичи, поляне, древляне только и делали, что платили дань, умыкали себе жен, играли на гуслях, плясали и с пением ходили за плугом, если не жили совсем по-скотски»[19].

Не знавшие границ видения об «удалых норманнах» и «по-скотски» живущих восточных славянах, вопреки источникам и здравому смыслу выдаваемые за исторические реалии, стали просто навязчивыми для большинства российских исследователей. И тому есть несколько причин. Во-первых, наши специалисты видели себя лишь в качестве учеников западноевропейской науки, отчего на свою историю смотрели исключительно только ее глазами. Как выразил в 1836 г. этот практически общий настрой Н. Г. Устрялов, «русские ученые еще юные атлеты на поприще образованности» (подобный комплекс «пигмеев» неизбежно вел к абсолютизации построений западноевропейских ученых, возводя их в ранг «небожителей», а их выводы превознося в качестве наивысшей истины). Поэтому, уточнял в 1876 г. И.Е. Забелин, «кто хотел носить мундир исследователя европейски-ученого», тот должен был быть норманистом[20].

Во-вторых, в российской науке был создан абсолютно непогрешимый культ немецких ученых-норманистов. Так, например, великий Н. М. Карамзин подчеркивал, что ученым мужам Германии «наша история обязана многими удовлетворительными объяснениями и счастливыми мыслями. Имена Баера, Миллера, Шлецера, незабвенны»[21]. В связи с чем, как заметил в 1884 г. М. О. Коялович, в нашем обществе безраздельно воцарилась идея, что признавать норманизм - «дело науки, не признавать - ненаучно». По причине чего, отмечал в 1899 г. Н. П. Загоскин, вплоть до второй половины XIX в. поднимать голос против норманизма «считалось дерзостью, признаком невежественности и отсутствия эрудиции, объявлялось почти святотатством. Насмешки и упреки в вандализме устремлялись на головы лиц, которые позволили себе протестовать против учения норманизма. Это был какой-то научный террор, с которым было очень трудно бороться»[22]. В-третьих, российское образованное общество, по словам Забелина, никак не могло себе вообразить, чтобы начало их родной истории произошло как-то иначе, без содействия иноземного племени. У русских образованных людей, пояснял он, в глубине их национального сознания лежало «неотразимое решение», что «все хорошее русское непременно заимствовано где-либо у иностранцев»[23].

И воздействие этого «неотразимого решения», помноженного на авторитет европейской учености в лице Миллера, Байера и Шлецера, было настолько велико, что невольно заставляло норманистов в угодном для них духе «поправлять» источники. Так, Карамзин «поправил» или, точнее будет сказать, сфальсифицировал письмо Ивана Грозного шведскому королю Юхану III от 11 января 1573 г., в котором царь говорит, обосновывая права России на Восточную Прибалтику, что с Ярославом Мудрым (а именно он заложил главный город этого края Юрьев-Дерпт, следовательно, изначально был владетелем Ливонии) «на многих битвах бывали варяги, а варяги - немцы» (в ту пору «немцами» именовали практически всех выходцев из Западной Европы, и этот термин был совершенно равнозначен по смыслу сегодняшнему «западноевропеец»), У Карамзина слова Грозного зазвучали иначе: «а варяги были шведы»[24]. И в такой вот редакции их затем множили своими трудами в качестве доказательства выхода варягов из пределов Швеции, а заодно и «норманистских настроений» русского общества вообще, авторитетнейшие представители отечественной и зарубежной науки С. М. Соловьев, А. А. Куник, В. Томсен.

При этом в силу своих норманистских убеждений, даже не задумываясь над тем, что царь никак не мог летописных варягов, положивших начало его династии и помогавших его предку покорять земли, захваченные затем немцами, отнести к шведам в самый канун начала борьбы России со Швецией за Ливонию, что могло дать противнику очень важный исторический аргумент в обосновании притязаний на последнюю, аргумент, способный доставить ему самые серьезные издержки. Сегодня Р. Г. Скрынников также в угодном для норманизма духе «поправляет» летописца, повествующего, как новгородцы, прося в 970 г. у киевского князя Святослава одного из его сыновей на княжение, сказали ему, что «если не пойдете к нам, то сами найдем себе князя». Под пером профессионального историка эти слова уже звучат - в учебном пособии «для абитуриентов гуманитарных вузов и учащихся старших классов» - с ярко выраженным скандинавским акцентом: «Найдут себе князя (конунга) по своему усмотрению»[25].

В 1876 г. И. Е. Забелин справедливо заметил, что норманская теория «просуществует еще долго, до тех пор, пока русское общество не износит в себе всех начал своего отрицанья и своего сомненья в достоинствах собственной своей природы»[26]. Несомненно, что преодоление этих застаревших комплексов, чреватых, как демонстрирует наш собственный опыт и опыт других народов, многочисленными и весьма опасными социальными недугами, позволит обществу и науке отказаться от мифа о норманстве варягов, рожденного «шовинистическими причудами фантазии» шведской донаучной историографии XVII в. и не позволяющего нам увидеть истинную историю своей страны.

1К этой Руси, получившей в научной среде условное наименование Киевская, эт-нические украинцы не имеют никакого отношения. Не имеют потому, что русское население Киевской земли, к генетическим наследникам которого современная украинская историография, уже сделавшая ряд «чудесных открытий» (типа того, что украинская мова есть «допотопный язык Ноя, самый древний язык в мире»), относит исключительно только украинцев, было уничтожено монголо-татарами. На данный факт указывают многие источники. Так, папский посол Плано Карпини, проезжая через Южную Русь в 1246 г., насчитал в Киеве менее двухсот домов (по подсчетам ученых, до разорения Киева в декабре 1240 г. в нем проживало порядка пятидесяти тысяч человек). «Бесчисленные головы и кости мертвых людей», которые видел Карпини на пути своего следования, оставались неубранными на территории даже бывшей столицы Руси, т. е. огромные пространства просто обезлюдели и некому было хоронить мертвых (археология дополняет эту жуткую картину).

Русские люди, спасаясь от смерти (в том числе от неминуемой эпидемии), уходили на север. Вот почему былины т. н. киевского цикла, в которых фигурируют князья Владимир Святославич, креститель Руси, Владимир Мономах, сберегатель Руси, и знаменитые русские богатыри, защищавшие Святую Русь, со-хранились на Русском Севере (на территории Карелии и Архангельской области). Собственно украинский фольклор не только не знает эти былины, но и вообще не помнит о событиях ранее XVI столетия. Специалисты также подчеркивают, во-первых, что ни один из антропологических типов сегодняшней Украины не соответствует древнерусскому антропологическому типу, и во-вторых, что абсолютно нет никакой преемственности между археологическими культурами Киевщины домонгольского и послемонгольского времени, а это означает, что они принадлежат разным носителям.

Наш современник А. Г. Кузьмин напомнил факт, выбивающий из рук украинских националистов, до абсурда комплексующих на идее преемственности от Древней Руси только Украины, главный их козырь: историк М.П. Погодин, «сопоставляя язык летописей Киева, Новгорода, Владимира и Ростова, пришел к выводу, что в домонгольский период язык основных центров Руси был единым... Этот вывод был подтвержден всеми крупными русскими лингвистами, указавшими в то же время на расхождение наречий. Расхождение же наречий сам Погодин объяснял тем, что коренное население Киевщины было смыто или уничтожено монголо-татарами в XIII в., а позднее из Прикарпатья пришло население, говорившее на ином диалекте», ставшем основой языка «малороссов». Вывод Погодина, отмечал Кузьмин, встретил «яростное противодействие идеологов нарождавшегося украинского национализма», стремившихся доказать, а точно так поступают сегодня их последователи, что «Киев не был центром единой древнерусской народности, а только центром малороссов-украинцев» (Кузьмин А.Г. Ухабы на «русском направлении» // МГ, 1992, № 3-4. С. 5; его же // Мародеры на дорогах истории.
– М., 2005. С. 72-73; его же. История России с древнейших времен до 1618 г. Кн. 1.
– М., 2003. С. 319- 320, 339-341; Меркулов В.И. Мифы украинской политики // Сб. РИО. Т. 10 (158). Россия и Крым,- М., 2006. С. 507-510). Реалии современной Украины обнажили одну закономерность: чем больше тот или иной деятель - политик, ученый и пр.
– заявляет свое монопольное право на русь как на своего якобы кровного и духовного предка и при этом категорично исключает из числа ее потомков русских, то тем меньше он связан с русской народностью эпохи от Рюрика до Владимира Мономаха,ибо человек, если он действительно истинный потомок руси, не может противопоставлять себя, за исключением каких-то особых клинических случаев, русским и в конечном итоге становиться русофобом (и русинофобом).

Примечания:

2. Bayer G.S. De Varagis // Commentarii Academiae Scientiarum Imperialis Petropolitanae. Т. IV.
– Petropoli, 1735. P. 275-310; Байер Г.З. О варягах // Фомин В.В. Ломоносов: Гений русской истории.
– М., 2006. С. 344-362.

3. Куник АЛ. Известия ал-Бекри и других авторов о руси и славянах. Ч. 2.
– СПб., 1903. С. 031, 039, 047, 054-055, 057; Замечания А. Куника (По поводу критики г. Фортинского.) - СПб., 1878. С. 2,4,6,8.

4. Petrejus P. Regni Muschovitici Sciographia. Thet ar: Een wiss och egenteligh Beskriffning om Rudzland.
– Stockholm, 1614-1615. S. 2-6; idem. Historien und Bericht von dem Grossfiirstenthumb Muschkow.
– Lipsiae, Anno, 1620. S. 139-144; Петрей П. История о великом княжестве Московском.
– М., 1867. С. VIII-IX, 85, 90-92, 312.

5. WidekindiJ. Thet svenska i Russland tijo ahrs krijgz-historie.
– Stockholm, 1671. S. 511; idem. Historia belli sveco-moscovitici decennalis.
– Holmiae, 1672. P. 403.

6. Verelius O. Hervarar Saga.
– Upsala, 1672. P. 19, anm. 192; Rudbeck O. Atlantica sive Manheim. Т. II.
– Upsalae, 1689. P. 518; ibid. Т. III.
– Upsalae, 1698. P. 184-185.

7. Мыльников A.C. Славяне в представлении шведских ученых XVI-XVII вв. // Первые скандинавские чтения. Этнографические и культурно-исторические аспекты.
– СПб., 1997. С. 148-149; его же. Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. Представление об этнической номинации и этничности XVI - начала XVIII века.
– СПб, 1999. С. 56.