Изгнанница
Шрифт:
Правда, на репетициях все у меня получалось, и Нерсален не только не ругал меня, а, наоборот, одобрительно кивал. Сначала мы занимались с Нерсаленом вдвоем, потом добавился танцор, исполняющий роль командора. Декорации уже были готовы — они тоже были немного другими по сравнению с прежней, нашей постановкой. И я показывала воинам путь в горах, спасая целое королевство…
Все оказалось не так уж просто, но и не чересчур сложно. Нерсален требовал, чтобы все его идеи воплощались с точностью до малейшего жеста. Пожалуй, мне это даже нравилось — хорошо, когда постановщик точно знает, чего хочет. Вот Архшим иногда говорил на репетициях: «А попробуйте-ка сделать вот так… Нет, не надо — лучше вот этак…» А тут все было ясно и определенно. Но взыскивал с нас Нерсален очень строго, мы должны были точь — в-точь танцевать так, как он показывал.
Я очень уставала на репетициях, хотя нашу сцену он проходил всего два раза в неделю и недолго. Командора танцевал Тильминк Смарг. Он был очень знаменит, когда он выступал, ему всегда бурно аплодировали, вызывали на бис. Сначала девочки о нем расспрашивали — добрый он или заносчивый, спокойный или капризный. По — моему, он был довольно спокойный и доброжелательный, правда, после репетиций Смарг со мной не общался, просто кивал дружелюбно на прощание, и все. Но это и понятно — никогда настоящий артист не станет просто так разговаривать с ученицей, только по делу. Так я им и сказала, и через две или три недели они оставили меня в покое.
Репетировали мы, в главном зале актерского флигеля, который был в точности как зал Театра — большая сцена, кулисы, одно отличие — мест для зрителей почти не было — всего два ряда. Это если в день спектакля в Театре, а так — на сцене. Звучала арфа, рожок и челеста, командор танцевал великолепно; Нерсален, если нужно было кого-то из нас поправить, как нужно танцевать. У него красивые и «экономные» движения, каждое — закончено, четко и выразительно.
Мне ужасно нравились наши репетиции, и как танцует Смарг, и как Нерсален добивается того, чтобы мы воплотили видимые пока только ему картины. Но сам Театр был мне безразличен. Ничего не восхищало в нем — ни бархатные кресла зала, тонущего в темноте и скрывающего в себе будущее спектакля — успех или провал; ни позолоченные колонны, ни удивительный запах — декораций, пыли, угощений из буфета, дамских духов… Это было место моей учебы и моего труда, вот и все…
В шестой день последней четверти луны, когда все почти разошлись по домам, госпожа Нилль велела нам ложиться спать без нее — ей хотелось пойти посмотреть спектакль, а заканчивался он поздно. Дарлина встала на стул, прикрутила свет в газовом рожке, и ровно в десять мы легли спать.
Ночью я внезапно проснулась. Какое-то странное чувство — так тоскливо, что хотелось плакать. Еще отчего-то чувствовалась удивительная легкость, как будто я не человек, а бесплотный дух, и могу взлететь… и нестись над ночным городом, над безлюдными улицами… И ужасно, невыносимо хотелось пить — не так, как обычно чувствуешь жажду. Казалось, если не выпить сейчас хоть глоточек, то просто умрешь.
Я надела длинную кофту и вышла из спальни. В конце коридора стоял столик, на нем, как обычно, графин с водой. Тускло горел, изредка потрескивая, единственный на этаж газовый рожок. Тут мне вспомнилось, как я ходила по училищу, чтобы понять, почему пропадают люди. Тогда мне было жутковато в пустых, полутемных коридорах. А сейчас появилось какое-то другое, особенное ощущение… которое я не смогу объяснить… И тишина не такая, как всегда — не сонное молчание окон и стен, а как будто повсюду затаились тысячи невидимых существ, и если вслушаться, то около уха защекочет их дыханье, перешептывание и хихиканье.
Ноги холодил сквозняк, но не такой неприятно — холодный, как в ту ночь, а скорее похожий на весенний ветерок. И еще, как ни удивительно, мне показалось, что откуда-то пахнет крокусами. Хотя, конечно, ничего такого быть не могло, ведь сейчас зима. «Что-то необычное происходит», — подумала я.
И тут мне показалось, что на лестнице виден свет — неяркий, непохожий на огонь в светильниках. Я дошла до конца коридора, выпила воды (жажда не прошла, но это как будто была и не жажда, а что-то иное, какое-то непонятное чувство) и начала спускаться вниз. Что-то странное, необычное, нездешнее было во всем: в гуляющем у ног ветерке, в четких лунных полосах на подоконниках, в запахе неизвестно откуда взявшихся крокусов…
На лестнице не было света, только слабые отсветы от газовых рожков из коридоров, да еще лунные полосы из окон. Но я же видела, горел рожок или свеча… И тут я заметила, что лестница внизу освещена чуть — чуть ярче. Я спустила на первый этаж, но тихое сияние шло не оттуда. Значит, нужно идти дальше, вниз. Удивительно — откуда там взяться свету? Там, внизу, ничего нет — подвал, и все.
И тут пришла внезапная мысль — вдруг те, кто пропадал из училища, видели и чувствовали то же, что и я: радость, защищенность, тайну, которая должна вот — вот возникнуть рядом или за каким-нибудь поворотом… Но, хотя я и понимала, что это все может оказаться западней, все равно было совсем не страшно. Чем бы ЭТО не было, оно не может быть злым или опасным. Когда я спустилась до самых последних ступенек, то заметила, что подвал заперт, а рядом с ним — узкий коридорчик. Из него-то и льется далекий, чудесный свет.
Никогда не видела этого коридорчика, правда, я и к подвалу раньше не спускалась. Куда, интересно, он ведет… надо исследовать… Сначала проход шел прямо, потом свернул. Затем — спуск по маленькой лесенке в три ступеньки, потом — снова надо свернуть. Я никак не могла определить, куда же ведет этот коридор. И еще непонятно было — откуда здесь освещение. Нигде не горели ни газовые рожки, ни свечи. И, что бы это ни было, источник света постоянно находился где-то впереди. Сколько ни шла, я все время переходила из тени в свет. И вот, наконец, ход закончился. Но все равно я по — прежнему стояла в тени. А впереди было разлито золотое, слепящее глаза сияние.
В этом месте, кроме запаха цветов, чувствовался еще другой, знакомый запах. Передо мной рядами стояли кресла, с овальными спинками, пурпурной бархатной обивкой. А дальше — все светлее и светлее, и, наконец, сцена. Значит, это был тайный ход в Театр!
Снова Театр…, но никакого разочарования в душе не было, разве что на одно мгновенье, ведь я ведь ожидала чего-то… волшебного… Но нет, не разочарование, а изумление, только это чувство и осталось, потому что я увидела внезапно Театр как будто другими глазами… или как будто на мне все время были надеты темные очки, а сейчас их сняли. Все казалось необыкновенным, праздничным, причастным к особой, волшебной и таинственной жизни.
А дальше произошло неожиданное: на сцену вдруг вышли актеры — в балетных костюмах, но немного непривычных, как танцевали лет тридцать назад, и с прическами, модными в прошлом веке. Заиграла нежная, томительно — прекрасная музыка, и начался балет… Ничего подобного я не видела никогда, ни на каком спектакле. Ведь они танцевали не так, как обычно танцуют наши актеры… и я никого не узнавала, хотя, пробираясь иногда за кулисы или сидя в ученической ложе, пересмотрела столько постановок… Всех артистов нашего Театра я знала, но сейчас не узнавала никого. И почему они репетируют ночью, промелькнула мысль.
Костюмы у них похожи на те, которые надевали танцовщики лет сто назад, но все же не совсем такие. Наверно, если бы сейчас нашлись такие великолепные артисты, на наших спектаклях публика бы не отвлекалась. Все смотрели бы на сцену, не отрываясь, как на чудо. Не переговаривались бы друг с другом, не пересмеивались. Танцовщицы будто порхали над сценой, быстро кружились и снова словно взлетали высоко — высоко над сценой. Они были такие нежные, легкие и гибкие. А мужчины — сильные, стремительные и очень красивые. Однако все-таки, кто же они? И для кого выступают сейчас, среди ночи — это не похоже на репетицию. Я прошла вперед и села в мягкое, уютное кресло партера.