Чтение онлайн

А замок был действительно очень обширен. Амос Грин, вися на руках, с восторгом и удивлением осматривал громадную стену, возвышавшуюся перед его глазами, с гирляндой башен, башенок и каменных зубцов, молчаливых и холодных в лучах лунного света. Странные мысли иногда приходят в голову при совершенно неподходящей обстановке. Внезапно Грину припомнился ясный летний день за океаном, отец, встретивший его у гавани Гудзона и отправившийся с ним по шлюзу, чтобы показать сыну дом Питера Стейвесэнта и тем наглядно убедить в колоссальной величине города, только что перешедшего к англичанам от голландцев. А ведь дом Питера Стейвесэнта вместе с виллой меньше одного флигеля этой громады, которая в свою очередь выглядела собачьей конурой в сравнении с величественным Версальским дворцом. Как бы он хотел показать отцу эту диковину. Но Грин только тут вспомнил, что он пленник в чужой стране и смотрит на замок сквозь решетку темницы, а потому решил, что это хорошо, что отца здесь нет.

Окно было достаточным по величине, чтобы просунуть в него голову, не препятствуй железные прутья. Грин принялся трясти их, повис на прутьях всей тяжестью своего тела, но они были толщиной с его большой палец и крепко вделаны в каменный подоконник. Тогда он уперся ногой в стену и, придерживаясь одной рукой, другой попробовал поковырять ножом заделку прутьев. Они были залиты в цемент, гладкий как стекло и твердый как мрамор. Нож отскочил, когда Грин попробовал нажать на цемент. Но под ним оказался песчаник, не очень-то твердый. Если бы ему удалось прокопать в нем желобки и бороздки, то по ним нетрудно уже вынуть прутья, цемент и все остальное. Он соскочил на пол и принялся обдумывать, как приняться за дело. Раздавшийся стон заставил его вспомнить о товарище.

— Вы, кажется, больны, друг мой? — спросил он.

— Болен душой! — простонал де Катина. — О проклятый безумец! Это сводит меня с ума.

— Что-то тревожит вас? — продолжал задавать вопросы Амос Грин, садясь па чурбан. — Что именно?

Гвардеец нетерпеливо задвигался.

— Что? Как можете вы еще спрашивать, зная так же хорошо обстоятельства дела, как и я? Я не выполнил данного мне поручения. Король хотел, чтобы архиепископ обвенчал его. Желание монарха — закон. Обряд венчания должен свершить только архиепископ, и никто более. В настоящее время ему следовало бы прибыть во дворец. Ах, Боже мой! Я так и вижу кабинет короля, монарха, волнующегося в ожидании, вижу нетерпение мадам, слышу разговор о несчастном де Катина… — И он снова закрыл лицо руками.

— У меня все это перед глазами, — равнодушно проговорил американец, — но кроме этого еще нечто другое.

— Что же?

— Я вижу архиепископа, соединяющего их навеки.

— Архиепископа? Вы бредите.

— Может быть. Но я все-таки вижу его.

— Он не может оказаться во дворце.

— Напротив, он прибыл во дворец полчаса тому назад.

Де Катина вскочил на ноги.

— Во дворце?! — неистово крикнул он. — Кто же передал ему приглашение?

— Я! — ответил Амос Грин.

Если американец рассчитывал удивить или ободрить товарища своим коротким ответом, то он должен был испытать чувство печального разочарования, когда де Катина, подойдя к нему со смущенным видом, ласково положил руку на плечо.

— Я поступил эгоистично и глупо, милый друг, — произнес он. — Я слишком много уделял места мыслям о своих мелких неприятностях и слитком мало перенесенным вами из-за меня невзгодам. Падение с лошади потрясло вас сильнее, чем кажется. Прилягте на солому, постарайтесь соснуть немного и…

— Повторяю вам, что архиепископ там! — нетерпеливо крикнул Амос Грин.

— Да, да. Вот тут в кувшине вода. Я намочу шарф и обвяжу вам голову…

— Господи Боже мой! Да слышите ли, наконец, архиепископ там.

— Да, да, там! — успокаивал де Катина. — Он, наверно, там. У вас больше ничего не болит?

— Вы думаете, что я рехнулся, — кричал Амос, — клянусь Богом, вы можете меня свести с ума.

Когда я говорю, что мною послан архиепископ, я знаю, что говорю. Помните, как я направился к вашему другу, майору?

Теперь наступила очередь волноваться де Катина.

— Ну? — крикнул он, хватая за руку Грина.

— Когда у нас посылают в леса разведчика, то при наличии важного дела через час посылают следом другого, и так далее, пока кто-либо из них не явится назад нескальпированным. Этот способ, употребляемый ирокезами, очень недурен.

— Боже мой! Ведь вы мой спаситель.

— Но что вы вцепились в мою руку, как морской орел в форель. Итак, я вернулся к майору и попросил его, если он будет в Париже, пройти мимо дома архиепископа.

— Ну? Ну?

— Я показал ему вот этот кусок мела. Если мы были там, предупреждал я, то вы увидите большой крест на левой стороне дверного косяка. Если его нет, войдите в дом и попросите епископа ехать во дворец как можно быстрее. Майор выехал через час после нас; он должен был прибыть в Париж в половине одиннадцатого; в одиннадцать епископ уже сел в экипаж и прибыл в Версаль полчаса тому назад, то есть около половины первого. Господи Боже мой! Да он спятил… и по моей вине.

Нет ничего удивительного, что молодой житель лесов испугался силы впечатления, произведенного его словами на приятеля. Тихой, методичной натуре американца не были присущи столь внезапные сильные перемены в настроении духа, как у пылкого француза. Де Катина, сбросивший ремни перед тем, как лечь спать, теперь кружился по камере, размахивая руками и притоптывая; в лучах лунного света тень его уродливо кривлялась на стене. Наконец, обессиленный, он бросился в объятия товарища, изливаясь целым водопадом благодарностей, восклицаний, похвал и обещаний, то гладя его, то прижимая его к груди.

— О, если бы я мог чем-либо отблагодарить вас! — выкрикивал он. — О, если бы я мог!

— Есть способ. Лягте на солому и засните.

— И подумать только, что и, дурак, еще посмел насмехаться над вами. Я? О, вы здорово отомщены.

— Ради Бога, ложитесь и спите.

Продолжая убеждать восхищенного приятеля и слегка подталкивая его, Грин уложил де Катина на солому, ею же прикрыв вместо одеяла. Волнения целого дня утомили де Катина, а эта неожиданность, казалось, отняла у него последние силы. Веки тяжело опустились на глаза, голова глубже уткнулась в мягкую солому. Последней сознательной мыслью осталось воспоминание о неутомимом американце, сидевшем с поджатыми ногами и при свете луны деятельно обтесывавшем длинным ножом один из чурбанов.

Был уже полдень, и солнце сияло на безоблачном небе, когда молодой гвардеец наконец проснулся. Одно мгновение он недоуменно оглядывался. Почему-то он лежал прикрытый соломой, а над ним висел потолок тюрьмы в виде свода из неотесанных балок. Внезапно, с быстротой молнии, память вернулась. Он вспомнил происшедшее накануне: данное королем поручение, засаду, плен. Де Катина быстро вскочил на ноги. Товарищ его, дремавший в углу, быстро поднялся также при первом его движении и, схватив в руку нож, глядел с угрожающим видом на дверь.

— А, это вы? — воскликнул он. — Мне показалось, это опять тот человек.

— Разве сюда кто-либо входил?

— Да; принес два куска хлеба и кувшин с водой как раз на заре, когда я уже собирался отдохнуть.

— Что же; он говорил что-нибудь?

— Нет; приходил, помните, тот, черный.

— Которого называли Симоном?

— Да, он самый. Положил все и ушел. Я думал, что, приди он еще раз, мы, может быть, сделали бы попытку задержать его.

— Каким же образом?

— Думаю, если связать ноги этими ремнями, он не так легко снимет их, как мы.