Изгой
Шрифт:
– Так это ж правильно, – пожал плечами Смалец, – я не пойму чего ты добиться хочешь, боярин?
– Хочу, чтобы оружием каждый умел хорошо пользоваться. Чтобы огненным боем разить врага так, чтобы самим потерь понести намного меньше. Так что давай разбирать этот хлам, приведем его в относительный порядок и начнем обучать мужиков «огненному бою». Всей печенкой чувствую, что скоро пострелять придется от души…
Глава 4
– Ты откуда знаешь про воинскую науку, княже? В бурсе при монастыре монахи такому не учат, – Смалец недоуменно смотрел на Юрия, а тот не сразу нашелся, что и ответить. А потому занялся набиванием трубки, которую запорожцы «люлькой» называли. Три месяца провел без курения, думал, что отвыкнет, но нет – пагубная привычка не забылась.
– Среди монахов разные люди есть, Смалец, некоторые военное дело хорошо знают. Про походы рассказывали, нужно только слушать было. Да и книги имелись – а там многое написано, главное запомнить. Я их тогда не слушал толком, а как по голове от татар получил саблей, так сразу вспомнил – видимо, лучше себя уметь защитить, чем еще раз невольником стать.
– И то верно, – после паузы отозвался казак. – Выходит, память от удара не только вышибло, но кое-что и вспомнилось во благо. Занятно… Хотя чего только на белом свете не случается по воле Божьей!
– А то и верно, – отозвался Юрий и перекрестился вслед за Григорием. В «православном лыцарстве» веры придерживались так же строго, как дисциплины в походе.
Последняя вообще была железной – за пьянство могли казнить сразу, за изнасилование бывшей христианской рабыни тоже следовала смерть, а про сон на карауле или трусость в бою и говорить не приходится – наказание полагалось самое беспощадное. Воля атамана в походе закон – неподчинение приказу или невыполнение являлись преступлением, караемое без всякой жалости, прямо на месте.
Юрий знал про это раньше из обстоятельных рассказов Смальца, когда они плелись в невольничьем караване. Но одно дело слышать, а другое увидеть собственными глазами.
Та казачья вольница, которая представала перед его глазами, исчезла, замененная военной организацией, где сотни сводились куренями, а полки именовались загонами. Да, командный состав весь был выборным – но в этом то и сила казачества, ибо в атаманы и сотники попадали только те, кому каждый из казаков безусловно доверял, и знал, что их не поставят в пустую растрату.
Воинский дух стоял на недосягаемой высоте, плен считался позором и безусловно осуждался. Да и не сдавались казаки неприятелю – что поляки, что татары казнили их люто, придумывая всевозможные мучительства. Вооружены запорожцы были превосходно, причем и саблей рубились знатно, и из пистолей стреляли метко – все прекрасно понимали, что с оружием нужно заниматься ежечасно, чтобы не сгинуть в бою.
Единственное, что резало глаз – это бандитский вид. Все казаки выглядели в своих потрепанных одеяниях, которые можно даже именовать лохмотьями, крайне непрезентабельно. Причем, что многие освобожденные ими невольники, особенно из кезлевских горожан, магометанство принявших, одеты куда лучше, даже нарядны.
Юрий шел вместе с колонной освобожденных пленников, на одной из повозок, куда было уложено награбленное в кочевье Ахмеда самое ценное имущество и три крепко связанных ясырки. Маленькие татарки могли в любой момент сбежать в темноту, к своим единоплеменникам, а степь большая, поди найди их там.
Невольников было, на первый взгляд, до пяти-шести тысяч, причем половину из них составляли освобожденные в Кезлеве. И вид большинства горожан был отнюдь нерадостным. Галицкий прекрасно их понимал – ислам приняли добровольно, владели лавками, мастерскими, торговали. В общем, поселились всерьез и надолго, обросли имуществом и семьями. А тут раз – и жизнь резко перевернулась – пришли «освободители». Так что, оказавшись перед страшным выбором – жизнь или смерть – они вынужденно пошли за казаками, втайне их ненавидя. Зачем их Сирко повел на Украину, Юрий не понимал – легче было бы оставить ренегатов, раз этого они и хотели.
«Их тут таких половина, запорожцев бояться, но дай им момент, живо бы удрали. Каждого на родине, куда их ведет кошевой атаман, никто не ждет, в лучшем случае холопство или крепостное ярмо. А тут у них была более или менее налаженная жизнь, достаток, работа. Так что «освобождение» им совсем не в радость, и они проклинают атамана, при этом искательно улыбаются казакам, потому что боятся до икоты.
А вот вторая половина невольников благословляют небеса за свободу – и я их прекрасно понимаю, сам такой был. Эти с татарами драться будут яростно, вот только мужики не казаки, привычки к бою у них нет. А обучить их толком за три дня невозможно, как не старайся».
Юрий тяжело вздохнул – все, что было в силах, он совершил, причем кошевой атаман, заслушав его сбивчивый рассказ в первый день, задумчиво посмотрел на парня, которого считал раньше непригодным. Взгляд пожилого казака был настолько пронзительным, что Галицкий стушевался. Однако Сирко только кивнул ему, одобрил и произнес странную фразу – «нужда закон меняет».
Вот так неожиданно для себя Юрий стал сотником, под начало которого отданы девять десятков освобожденных в татарских кочевьях невольников – мужики прямо пылали жаждой мести к своим угнетателям. А потому учились «огненному бою» яростно и самоотверженно. Вот только одна проблема – лишь одному из них раньше приходилось стрелять из пищали, остальные не имели никакого представления о военном ремесле.
Однако в помощь кошевым были посланы десять достаточно зрелых казаков, лет так двадцати, которых возглавлял Смалец – что Григорий наплел Сирко, Галицкий не знал, но казак взвалил на себя все многотрудные обязанности. Да и другие запорожцы из приданного десятка вели себя как то непривычно – ладные и справные воины, имеющие изрядный боевой опыт, не перечили и тем более не насмехались над Юрием, даже на обучение в бурсе не пеняли. Наоборот, слушали внимательно, а полученные распоряжения буквально вдалбливали в подчиненных им мужиков – каждый стал десятником. А вот чего стоит его «стрельцы» предстояло узнать к вечеру – впереди был Перекоп, запиравший путь к Днепру, к долгожданной свободе…
– Вот и все, княже, не думал, что так легко пробьемся, – негромко произнес Смалец, глядя на высокий перекопский вал. Кошевой атаман просто обошел его край по обмелевшему Сивашу, расчистив дорогу, пока янычары готовились отбивать демонстративный штурм на «Большой город» и Ор-Капу. Этого времени хватило, чтобы провести длинную вереницу освобожденных невольников и сотни повозок через мелководный участок – буквально на руках протащили, утопая по колено в грязной соленой воде. И снова вышли в степь, на шлях, что вел к Днепру.
– Не говори «гоп» пока не перепрыгнул, – мрачно отозвался Юрий, глядя за пылью вдали, которую подняли тысячи копыт лошадей. Несколько сотен казаков, что прикрывали отход колонны, сейчас отходили – их преследовали взбешенные турки и татары, которые осознали, как их провели. И теперь жаждали догнать и полностью истребить коварных гяуров, что привел на благословленные земли Крыма Урус-шайтан.
Неожиданно длинная колонна остановилась, вдоль повозок проскакали конные запорожцы, затем проехал сам кошевой атаман. Поднявшись в седле, Сирко громко прокричал: