Чтение онлайн

— Оклемается, — сказал Леха. — Пошли!

И они молча вышли из кочегарки.

Дыра вела его долго. В се время вдоль забора. Леха уже подумал, что она водит его за нос, дурачит. Но заметил свеженький, дня три назад прокопанный, лаз под забором и сообразил — все честь по чести. Они пролезли в земляную щель. И метров двести шли по рощице, огибая кусты, спускаясь все ниже в какой-то овраг. Леха ничего не понимал.

— Может, ее и нету там, — сказала Дыра. И вопросительно поглядела на Леху.

— Проверим, — ответил тот.

Еще через минуту они оказались возле заросшей кустарником и травой берлоги, то ли рукотворной, то ли настоящей. Она была так замаскирована в этом буреломе, хитросплетении ветвей и корней, листвы и травы, что будь Леха один, он прошел бы мимо.

Возле берлоги на корточках сидел Славка Хлебников.

У его ног, на земле, лежала Тонька. Она была зеленой. Лехе показалось, что она мертва.

Но Тонька приоткрыла глаза и пролепетала:

— Я ему говорила, не уходи! А он все равно ушел!

Дыра прижалась к Лехиному плечу, переспросила:

— О ком это она?

Леха отпихнул ее. Подошел к Славке. Тот молча пожал плечами, указал глазами на Тоньку Голодуху, вздохнул. Было непонятно, как он вообще тут оказался. Только не время выяснять!

— Надо отнести ее в санчасть! — сказал Леха нервно. Его начинало колотить непонятной всесильной и неотвязной дрожью.

— Поздно, — сказал Славка.

Лежа отвернулся от него, выругался. Он не верил еще, что бывают моменты, когда на самом деле поздно. Склонился над Голодухой. Коснулся пальцами ее щеки.

Тонька снова открыла глаза. Из горла вырвался сип.

За ним тихие, еле слышные слова:

— Я предупреждала его, я знала, что он умрет. Но ничего, это и хорошо, так и надо. Теперь мы встретимся, там встретимся… мы там будем совсем другие, не такие, как здесь. И он там меня узнает, про все забудет… да!

Это был какой-то бред. Леха заткнул уши. Он не мог слушать, переносить ее голоса. И он перебил:

— Тебя вылечат, ты еще попрыгаешь, Тоня! Ну-у, чего ты разлеглась, вставай! — Он повернулся к Славке, сказал совсем другим тоном, сердито, требовательно: — А ну иди сюда, ты чего там, иди!

— Не трогай ее! — потребовал Славка. И отодвинул Леху. — Неужели ты не видишь!

— Чего? — не понял Леха.

— Она же…

— Я умираю, Боренька, — простонала Тонька, — я вижу тебя, это ты пришел со мной проститься! А я думала, что ты уже там! Нет, я знаю, ты там, давно там, и ты ждешь меня… Я иду, иду к тебе, протяни же мне руку, помоги мне… Ну вот! Вот и все! Прижми меня к себе! Прижми покрепче, вот так, хорошо, спаси…

Она оборвалась на полуслове. Глаза застыли, уставившись в одну, несуществующую, наверное, на этом свете точку, подбородок отвис. Скрюченная, тянущаяся к Лехе рука, так и замерла, пальцы не разжались Позади закричала в голос Дыра. Но Лexа не повернулся. Он слышал, как трещат ветки, как бехит девчоночка, Голодухина сменщица, бежит от них — то ли в часть, то ли в обратном направлении. Но сейчас было не до нее. Славка стоял и молчал. Он не знал, что надо делать.

А Леха вспомнил вдруг, что покойникам положено прикрывать глаза. Он осторожно протянул руку, коснулся пальцами холодных век, потянул их вниз. Но они почемуто не поддались. И глаза остались открытыми. Леха отдернул руку. И встал.

— Пойдем! — сказал Славка. И потянулЛеху за рукав: Пойдем! Мы с тобой тут не пригодимся!

— А как же… — Леха ткнул в лежащую мертвую Тоньку пальцем.

— Ей все равно, — вяло проговорил Славка. — Пойдем.

Она встретилась с тем, кого любила. Не нам ее жалеть. Пошли!

Леха отвернулся, заставил себя оторваться от этого застывшего стеклянного взгляда. И они побрели в сторону части.

"Здорово, Серый!

Гляжу, забыл ты совсем своего старого друга. Ни единой весточки не прислал! Не будет тебе за то прощения, старик, да и мне обидно. Ты, небось, там на казенном харче осоловел совсем, омещанился за заборчиком на всем готовом? Ладно, это я так, это я шучу! Скоро меня самого к вам определят, а то и запнут куда-нибудь на Сахалин! Только мне все едино! Пишу тебе, чтобы в жилетку выплакаться.

Дела мои — швах! Полный развал, Серый! Из паршивого рассадника лжи и мракобесия, то бишь из институтишки нашего заплеванного, меня, как знаешь, вышибли! С треском и громом, с пальбой и салютом! Правда, и я им напоследок салют устроил — старосте нашему, вожаку комсомольскому, глаз подбил — пускай помнит, а декану такую речугу запустил с матерком, в открытую, что его на следующий день в Склифософсхого свезли. Говорят, уже не оклемается. Ну и давно пора, зажился кровосос! Из скольких школяров всюю кровушку высосал, подлюга?! Впрочем, мне его по-человечески-то жаль, конечно. Но лучше пускай сам сдохнет, чем дождется, когда его кто придушит или бутылем по башке вдарит! Вот так! С тех пор, Серый, пью и не могу остановиться. Вот и сейчас, прежде чем за карандаш взяться, полпузыря водяры вылакал — а иначе не могу, рука ослабла, дрожит.

Пишу, Серый, а слезы капают на бумагу. С родичами я разругался вдрызг! Они мне и не собираются помогать вроде! Тоже еще предки! И-эх! Погано, одним словом.

Вот пишу тебе, а в комнате у меня гадко и противно.

Ты помнишь, где бывал с Любашей. Все завалено пустыми бутылками, объедками какими-то, дрянью всякой. И ведь ни одна сука не сообразит, что прибраться бы не мешало!

Правду говорю, да?! Вон лежит на тахте — развалилась, выставилась, зараза! Еще со вчерашнего дня торчит, в себя никак прийти не может. Как пить, гулять да лизаться, так не оторвешь! А прибрать чтобы… у тварюга! Но формы, я тебе доложу, Серый, ничего, в порядочке — что на глаз, что на ощупь! Сейчас вот допишу тебе посланьице, дососу пузырек да и привалюсь к ней, к забавушке… А может, ей сначала харю набить да прибрать в хате заставить, а?! Надо бы. Серый, но рука не подымается, распустил я их всех. Впрочем, хрен с ними!

С чего я начал-то, а? Да вот же, вот… Оклемалася твоя Любашенька, утешься! Ожила! И этого твоего генеральчика — побоку, понял?! Это я тебе точно говорю! Послала его так, что больше не воротится! Радуйся, Серый! Хотя я бы на твоем месте плакал бы, а не радовался. Ну да все равно! Никуда твоя Любашенька не уехала, хотя и собиралась! Вкалывает здесь, в одной шибко научной конторе, лаборанточкой! Точняк! Вот эта телка, что развалилась в моих апартаментах нагишом — мать ее перемать! — с Любанькой в одной комнатушке зарплату отсиживает, понял?! Ну, Серый, хочешь верь, хочешь нет, а девочка твоя выше всех похвал скромница и ударница… Ща, погоди, дай приложиться!..

Ну, вот, ништяк, теперь все отлично, поплыл — по-ооплыы-ыл, Серый! Все нормалек! Кайф, Серый! Так что ты пиши! А лучше приезжай — возьмем с тобой ящик водяры, а может, три бормотени, запремся с шалашовками на полмесяца в конуренке моей и за-гу-дим! Ща, ща, я еще глоток!.. Тащусь, Серый. Ну ладно, покедова! Вон моя шалава призывно машет чем-то, зовет — то ли руками, то ли ушами, то ли грудями… Пора, Серый! Я устремляюсь к ней!

Мих. As. Квасцов (число не проставлено)".