Чтение онлайн

Как мне надоели эти бесконечные долги! Только кажется, что вот-вот расплатишься со всем, и обязательно что-нибудь происходит…

Аванс за платье Луизы я всё-таки возвращаю ей переводом на карту.

Печально смотрим с Галей на сумму, оставшуюся на счёте. Она очень близка к нулю. Попали мы с ней по-крупному.

Ночью у Гали прихватывает желудок. Да так сильно, что приходится вызвать скорую. Это её недолеченный гастрит обострился. С ней такое бывает, если понервничает.

Подругу забирают в больницу. А я утром привожу ей забытые тапочки и кружку, узнаю от врача, что раньше чем через десять дней Галю не отпустят, и еду в ателье в печальном одиночестве.

Значит, придётся справляться самой. Тревога просто зашкаливает. Я переживаю о здоровье подруги и о том, что без её рук работа над восстановлением платьев будет продвигаться в два раза медленнее.

Уныло переставляю ноги со ступеньки на ступеньку, поднимаясь на второй этаж к ателье, и буквально натыкаюсь на Пупсика.

То есть на Платона Богдановича Гроднева, если я правильно запомнила.

Мужчина в строгом деловом костюме выглядит откровенно злым. Он нервно барабанит пальцами по перилам и недобро щурится.

Сжимаюсь внутренне, предвкушая отповедь. Он ведь не говорил, во сколько заявится, а утро - понятие растяжимое.

Запоздало соображаю, что следовало набрать тот номер, с которого он звонил мне вчера, и предупредить, что приеду позже, но я так волновалась за Галю, что не подумала об этом.

Интересно, сколько он тут торчит? Мог бы и сам позвонить, вообще-то…

Достаю из кармана сотовый и морщусь от досады: мой телефон благополучно разряжен в ноль. Опять же из-за всех этих скорых и больниц, я забыла поставить его на зарядку…

Нервно сглатываю под злобным взглядом, которым буравит меня Гроднев.

– Если я сказал, что заеду утром, портняжка, - рычит он, нависая надо мной, - то это значит, что ты должна ждать меня с семи утра с кофе в зубах и радостной улыбкой!

– А как можно улыбаться, когда у тебя что-то зажато в зубах? – уточняю я под хмурым взглядом мужчины.

Невинно хлопаю ресницами.

Если уж этот тип позволяет себе агрессивные наезды в стиле «я тут первый самец на деревне», то и мне не зазорно использовать женские хитрости. Прессует меня при каждой встрече, как гопник очкарика. Надоело.

Притвориться недалёкой глупышкой – проверенный вариант. Мужчины не знают, что с этим делать.

Распахиваю глаза пошире. Смотрю на Гроднева подобострастно до карикатурности. Признаю, это почти что откровенный стёб. И мне приходится прилагать усилия, чтобы не рассмеяться.

– Мне так жаль, что мои ничтожные дела заставили вас потерять так много вашего драгоценного времени, - вкладываю в голос столько раскаяния, сколько вообще могу. – Позвольте искупить вину. К сожалению, я не умею ничего больше, кроме как шить свадебные платья. Хотите, сошью и для вас тоже? Как вы относитесь к длинным пышным юбкам?

Снова хлопаю ресницами.

Гроднев смотрит на меня растерянно и тоже хлопает ресницами.

Главное — не ржать, Полина!

Клянусь, в начале моего униженного монолога он выглядел довольным. Реально привык, что люди так к нему обращаются? Жесть.

Платону Богдановичу понадобилось время, чтобы понять, что я стебусь.

Он ухмыляется, и я чуть выдыхаю. Кажется, получилось немного разрядить обстановку.

– Больно язык у тебя длинный, Полина Сергеевна, - говорит он уже не так свирепо и кидает быстрый взгляд на наручные часы. – Пошли давай, у меня действительно нет времени на всю эту ерунду.

Он кивает на запертую дверь ателье.

Печально вздыхаю и лезу в сумочку за ключами.

На бетонном полу под дверью лежит большой чёрный пакет.

– Вы привезли вашу рубашку, чтобы я сдала её в химчистку? – спрашиваю я.

– Что? – Гроднев хмурит брови. – Нет, этот пакет тут уже был, когда я пришёл.

Наклоняюсь и берусь за полиэтиленовые ручки. Интересно, что же там такое?

– А рубашку, которую ты облила, уже давно отстирала домработница, - говорит мужчина, стоящий за моей спиной.

Поворачиваю ключ в замке и захожу в ателье.

– Непуганая ты, Полина Сергеевна, - добавляет он, следуя за мной. – Творишь чёрт-те что, хамишь и даже не извиняешься… надо бы тебя по жопе отшлёпать в профилактических целях… чтоб в ещё большие неприятности не влипла.

Я открываю пакет и заглядываю внутрь.

Там набиты мотком куски белого и молочного шёлка. Смятые обрывки серебристого фатина. Торчащие из ткани нитки. Огрызки лент. Погнутые дуги от корсета.

Мешок доверху набит изорванными и изрезанными свадебными платьями. Нашими платьями.

Шедеврами, над которыми мы с Галей трудились долгими днями и неделями. С любовью делали каждый стежок. Доводили до идеала, чтобы невесты влюбились в платья и в себя, когда их наденут.

Руки, которыми я вцепилась в пакет, дрожат. На глаза наворачиваются слёзы.

Судя по тому, что я вижу, Стас уничтожил как минимум два платья и прислал мне их истерзанные трупы.

Вот сволочь!

Прикусываю губу, чтобы сдержать рыдания, но слёзы всё равно бегут по щекам. Капают прямо в пакет на погибшие платья.

– Эй, ты чего? – Гроднев откашливается в кулак. – Это была шутка. Не реви, не собираюсь я тебя бить.

Плечи трясутся от всхлипов. Слёзы застилают глаза.

Это так несправедливо!

Неужели я столько лет жила с человеком, для которого мои чувства ничего не значат?

Я ведь любила его. Верила, что мы вместе навсегда. До самой старости.

Ну ладно, не хочет он быть только со мной. А я не согласна на измены. Ну, развелись бы мирно. Я бы страдала, но относилась бы к нему по-человечески.

Зачем он обнёс моё ателье? Зачем требует вернуться? Что за бред?

И, кажется, наше противостояние теперь будет только закручиваться по спирали.

Гроднев подходит ближе и заглядывает в пакет.

– Это что ещё за серпантин? – спрашивает он, поддевая пальцем один из лоскутков.

– Это было прекрасное платье из атласа, которое мы с Галей украшали вышивкой и бисером три недели, - шмыгая носом, сообщаю я.

– Ого… - Гроднев выуживает из пакета погнутую спицу от корсета. – То есть платье Луизы действительно не вернуть? Это не блеф, как она считает?