Изменник
Шрифт:
Потом, после победы, все станет автоматически на свое место, а пока… все для победы! Поэтому решили попа оправдать, разрешить ему и дальше служить в церкви и для первого раза служить торжественный молебен по случаю освобождения города и района и о даровании окончательной победы славной русской армии! Под водительством маршала Сталина! Приказ простой и очень легко выполнимый! Вне себя от счастья, оставшись в живых, о. Семен, протоиерей советской власти побежал советоваться со своим регентом, дядей Прохором.
Рассказывал, дрожа и захлебываясь о своем чудесном спасении: «Чудо! сам Всевышний меня спас! Помиловал меня товарищ Холматов, а товарищ Козлов даже за бороду меня потрепал и приказал служить этот молебен, доказать свою преданность советской власти! Ах ты, Господи! Отцы мои милостивые! Да я! незамедлительно! с прилежанием и всем благолепием… Согласен! ничего не имею против! Но как же теперь! С кем служить будем? Вы, мой дружок, болеете все… а товарищ Столетов на себя руки наложил! Как видно совсем напрасно! Уверен, что и его бы простили наши благодетели! Я бы их на коленях упросил! нашего дорого кормильца, товарища Холматова! Боже ты мой! святители и угодники!»
Дядя Прохор все время лежал в постели, которую перенес с трудом в подвал… никак не мог оправиться после сердечного припадка, после истории с убийством Шубера… как тогда лег начал думать! Думал дни и ночи, но, вспоминая все прошлое: Шубера, Галанина, Шаландина и Столетова, не мог простить Веру! Не мог простить, что снова вернулась к большевикам, помогла им овладеть городом! Потому что считал их приход страшным несчастьем для города и для их семьи!
Тоже думал и Столетов, который в день взятия города напился сам для храбрости и повесился у себя в кабинете, в то время, когда на улицах города жители целовали партизанов! Он оставил коротенькую записочку: «Умираю по доброй воле, на советскую б… власть больше работать не желаю, с немцами жить тоже надоело! Все обманули и товарищ Галанин тоже… жалею только об одном, что на том свете водки не будет! Никита Столетов!» Его нашли, когда пришли за ним на другой день, что бы вести на допрос, вынули из петли, плюнули на страшное лицо с высунутым языком и вылезшими из орбит глазами… Бросили в Сонь и забыли… но не забыл его дядя Прохор… Узнав о его смерти и о том, что он написал в свой смертный час, чуть не задохнулся от сердечной тоски… Совсем перестал поднимется с постели, идти наверх, смотреть украдкой на картину освобожденного города… Ни с кем не говорил, кроме тети Мани, думал о том, что скоро и он умрет и что его тоже все обманули и Галанин тоже! и что ему тоже жаль, что там… не будет водки!
Сегодня он смотрел на испуганное и одновременно радостное лицо батюшки, жалел его, так как предчувствовал, что радость его была преждевременна. Сначала вообще не хотел говорить, потом все-таки заставил себя сказать несколько неприятных и даже зловещих слов. «Товарищ Столетов сделал правильно! Все мы плохо кончим и нам здесь делать больше нечего! Все ни к чему и все нас обманули!» Повернулся на бок лицом к стенке и закрыл глаза!
Отец Семен постоял в нерешительности около больного, задумчиво почесал бороду, потихоньку поднялся наверх в кухню, где совсем старая и грустная тетя Маня мыла посуду… Просил Христом Богом дать ему совет: «Ваш муж не хочет мне помочь! Говорит странные и непонятные умозаключения!.. считает тоже, что мы всеми обмануты! Хорошо… согласен… ничего не имею против! Но жить! жить то всем нам хочется! Мы должны исправиться, искупить наши вольные и невольные ошибки! Не грешить больше! Я должен прежде всего отслужить благодарственный молебен… товарищу… господину… великому… маршалу… его величеству! Незамедлительно доказать… пока еще не поздно! Но с кем? с кем? вот ваша Вера петь больше не хочет! говорит, что бы я перестал заниматься глупостями… перестать бить земные поклоны! Хорошо! согласен! ничего не имею против! Но все-таки… как же опять выходит? Значит все-таки нет Бога! И я совсем один остался!.. и священнослужитель, и регент… и хор… и звонарь… моего Михаила, ведь, как врага народа забили… Что-то совсем комическое получается… Хоть плачь! Нет ли у вас дорогая Марья Ивановна водочки? Душа моя горит адским пламенем, чувствую, что могу совершить какое-нибудь священнодействие!»
Тетя Маня достала бутылку водки, налила большую рюмку, подвинула тарелку с огурцами: «Нате… пейте, батюшка! только в одиночку придется! не пьет мой Проша, с того проклятого дня, совсем ума решился… не пьет! прямо страшно становится! Раньше не могла бутылку из его рук вырвать… все мало было… а сейчас… прошу Христом Богом, чтобы выпил снова — стал как раньше… не хочет, говорит что отпил все свое и что его обманули, а кто его обманул, не говорит! а на Веру нашу и смотреть не хочет, уперся: «знаю, что убить не хотела, а не все ли равно? все одно: партизаны бы его прикончили… важно, что посмела на него, своего благодетеля, руку поднять… а только не его она убила а всех… нас с тобой и многих в городе! коммунистка проклятая! Вернутся немцы, они нам этого не простят!!» И вот я тоже думаю, а ведь правда! вернутся немцы, не могут не вернутся! Фронт ведь далеко! И тогда что? Куда же мы и вы… вот служить молебен Сталину будете! и думаете они не узнают? Все узнают! донесут добрые люди и на нас тоже, что из нашего дома убивали их коменданта! Ах! Царица небесная! спаси и покрой нас своим омофором! Везде кровь! кровь! и люди падают! Шубер, царство ему небесное, умер… Ратман, хороший тоже человек! Шаландин… Столетов… Дуню бедняжку и других убили…»
Тетя Маня подошла к иконе, порылась за ней, достала аккуратно сложенную бумажку, снова налила о. Семену водки, просила сложа руки на груди: «Вот тут они все, кого я знала: Никита и Авдотья… Семен, Иван… четыре Ивана… Карл и Фридрих, немцы, а остальные все наши — православные… их маленько записала, чтобы всех поместить, а других, что имен не запомнила, просто написала, что их имена Господи веси… и моих евреев тоже, как всегда, не забудьте… всех бедных за упокой… Уж пожалуйста, батюшка, не откажите, помолитесь, а я тут сама помолюсь перед иконой, зажгу лампадку и помолюсь. К вам в церковь, пусть меня Бог простит, не могу идти, да и Проша не пускает от себя, все боится, что умрем врозь, вместе хочется. И мне тоже. И вот подумаю о смерти и не страшно вовсе: очень даже радостно с законным мужем рядышком лечь…» Даже заплакала от этой страшной радости и своими словами и тоскующими глазами напугала и огорчила очень батюшку. Так не по себе ему стало что даже пить не мог, выбежал на улицу сам не свой. Смотрел как по снежным тропинкам гуляли партизаны с девушками и удивлялся, что они все радовались и смеялись. Хотел тоже таким стать…
И решил служить молебен Сталину один. Чтобы окончательно оправдаться…
Был отец Семен звонарем. Утром для храбрости, после длинной бессонной ночи, выпил много из своего железного запаса, который сделал еще при жизни Столетова. Смело прошел к церкви, долго и сильно бил в чугунную доску колотушкой как будто чечетку отбивал: Бум, бум… бум бум бум… Народ знал о молебне и сразу побежал к церкви, без всякого принуждения… Больше стояли неверующие советские люди, которые в лучшем случае были просто равнодушны к вопросам религии, а большинство совсем Бога забыли. Впереди всех поближе к алтарю Семенов и Козлов в ушанках, позади их толпа партизан с автоматами со своими девушками, колхозники, горожане и мальчишки… Ну, никакого тебе благолепия, шум, смех, громкие шутки, иногда смачный мат. Кто папиросу, козью ножку свертел и вместо ладана, вонючий дым махорки в потолок пустил. Вот что значило, что не было Галанина, что бы всех снова скрутить и на место поставить. Служить поэтому было очень трудно… без хора… без кадила, самому возглашать и подпевать… Отец Семен кричал все громче, что бы покрыть гам безбожников.
Чтобы набраться храбрости ушел за царские врата, упал на колени перед воскресением Христа, молился ему от всего своего смятенного сердца… Ведь боялся он тех, кто в церкви сегодня собрался, одновременно их ненавидел и не знал, что делать дальше, чувствовал, что не сможет молиться за Сталина и боялся за свою жизнь и за свою церковь. Закрыл лицо руками и… вдруг вспомнил… всю жизнь свою вспомнил… молодость… когда совсем молодым иереем служил Христу в этом городе и был так счастлив с молодой женой и детьми… Все вспомнил… и потом… все кончилось, пришли большевики… умерла от голодного тифа попадья, за ней все дети… и… слава Богу… Слава Богу, не присутствуют сейчас при его позоре, когда он, совсем один, должен быть одновременно всем: звонарем, псаломщиком, хором и… трусливым попом…
Он медленно поднялся с колен, прислушался к крикам в церкви, где требовали, что бы он продолжал служить молебен, медленно вернулся снова к алтарю, продолжал молиться, механически размахивая подобранным кадилом без ладана, шатаясь возглашал и пел. Все в церкви заметили, что он был, как будто, пьян, жестикулировал и говорил как будто что-то нецерковное… потом, вдруг хлопнув себя полбу, вытащил из кармана рясы сложенную вчетверо помятую бумажку, развернул ее и отодвинув подальше от глаз, начал по ней читать… поминать… воинов Карла и Фридриха… Ивана… Авдотью и снова Ивана… Валентину и Акулину и снова многих Иванов… Василия… Нину, Василия, Петра, Никиту и опять Ивана, умученных евреев и иных имена же их ты, Господи веси… Помахал задумчиво пустым кадилом, закончил «Со святыми упокой», стал на колени, запел гнусавым, но правильным голосом…
Партизаны сначала, затаив дыхание слушали, потом сразу зашумели и возмутились выходкам дурака-попа: «Довольно… похоронное… даешь молебен нашему отцу народа, благодетелю… генералиссимусу…» Грозя напирали со всех сторон на отца Семена, толкали его в спину и в грудь автоматами и наганами… И вот тогда пастух вдруг, опомнился и взял себя в руки, провел рукой по глазам, из которых падали и путались в бороде скупые старческие слезы… Да, дядя Прохор был прав и ему протоиерею нечего больше делать на этой грешной земле… его тоже все обманули и бросили… жена… дети, друзья… умерли… повесились, убежали… Пора и ему уходить… Но, перед тем как умереть он покажет всем этим безбожникам, кто в шапках здесь стоит, на пол плюет и курит… Что же всю свою жизнь он плохо прожил после того как жена умерла… даже пастухом был и пьяницей стал… но теперь перед всеми он может еще показать, что все-таки есть Бог всемогущий, который дал ему сил и смелости достойно, как полагается священнослужителю, умереть… Он бодро выбежал на середину церкви, заставил всех потесниться, внимательно, горящими глазами сразу как будто всех увидел: «Товарищи, начинаю молебен… слушайте же внимательно и молитесь со мною… Вождю советского народа, благодетелю вашему… великому Сталину, Иосифу Виссарионовичу…» Кричал так, что у всех, близко от него стоящих, в ушах зазвенело… прислушался как замирало эхо в испуганной толпе и рявкнул: «Ааанаафема…» И заменяя хор крутя кадилом над головой продолжал кричать, пока не охрип от страшного крика: «Анафема…»
Тут уже все поняли какую шутку решил сыграть над советскими людьми этот хитрый поп, враг советского народа, ставленник проклятого изменника, Галанина, Много рук потянулось к нему, схватили за рясу и за ноги, за бороду и седую гриву, несмотря на крики и призывы к порядку Семенова и Козлова… выволокли его на паперть, где и прикончили в два счета, растоптав на снегу… бросили прыгать на кровавом дымящемся на морозе мясе, услышав крик верхового. «Товарищи… немцы наступают! с танками! Тревога! Где тут товарищ Холматов?»