Изменник
Шрифт:
«То то и оно, что все знаю и всего боюся, но не могу ему не подчиниться! Самому чудно и противно! А посмотрю на него и плакать хотиться и за него и за нас всех! Так поедем, я тута по соседству, у Филиппа, только немного сам передохну и лошадку покормлю, и вы приходите и поедем! Вот рады будем все и он, и вы и мы!» Ушел не дав ей ответить! Да отвечать и не нужно было. Она твердо знала, что не поедет! Между ними все было кончено и тем, что она жила с Ваней, она порвала то последнее, что их соединяло, противоестественную, животную любовь!
Спокойно обошла раненых, закрыла глаза одному умершему у нее на руках, зашла к доктору Минкевичу, сделала ему доклад об обнаруженных за время ее болезни непорядках, условилась о завтрашней поездке к Ване, уже вышла на быстро темнеющую улицу, бегом вернулась и спокойно смотря в глаза Минкевичу сказала: «Забыла вам сказать! Я еду сейчас в Парики! Там Галанин, который явился к Семенчуку и хочет перебежать к нам! Так как он никого не знает хорошо у нас, и знает о моей связи с дядей Ваней, хочет условиться со мной о всем, думаю, что он может быть нам полезен, на время войны, а там посмотрим, что с ним делать! Я вернусь завтра утром и сразу поеду к товарищу Холматову с докладом… Прошу нас не беспокоить… не забудьте, что Галанин сделал много добра для района. Вы ведь знаете?»
Минкевич, конечно знал, но от удивления не мог сказать ни слова! только кивнул головой, а когда медсестра вышла, ударил себя по лысеющему лбу: «Скажите пожалуйста! Галанин! И кто бы мог подумать!» Как старый холостяк был со странностями, часто говорил сам с собой, отрывистыми непонятными фразами…
На улице залитой лунным светом Веру догнала телега старосты Париков. Семенчук помог ей усесться с ним рядом, заботливо покрыл ее плечи своим тулупом: «Похолодало, товарищ Вера! Так вам теплее будет! Перестанете дрожать! Да вы не бойтесь! Он вас простит! Я вас в два счета!» Вера молчала с трудом согрелась в теплой овчине, смотрела на темную лесную дорогу, по которой бежали прозрачные лунные тени, ни о чем не думала. Все в ней пело и звенело, неслыханной божественной музыкой, он вернулся и он ее ждал в их доме!
Никогда в своей жизни Семенчук не ездил так быстро, в особенности ночью и по лесу. Приехав в колхоз Семенчук заставил уставшую лошадь дать то последнее, что она могла дать, погнал ее наметом и осадил только на берегу Сони, около маленького домика, который купил перед отъездом Галанин, предполагая навеки остаться хозяином этого дома. С тех пор много воды утекло, фронт подходил все ближе и Се-менчук перестал надеяться когда-нибудь увидеться со своим комендантом, в одной комнате ссыпал рожь и гречиху, в другой поселил свою тещу старую и сердитую бабку, которая занималась сбором и сушкой целебных трав; сдавала их потом регулярно советской власти, поэтому и пропитался весь дом сладким и крепким запахом лесной травы.
Когда Галанин изъявил согласие отдохнуть в своем доме, Зинка увела бабку, комнату быстро убрала, заслала чистенько постель, вымыла пол и протопила грубку. Когда зажглась вечерняя звезда, привела белогвардейца, зажгла на столе крошечный фитилек, плававший в горшочке льняного масла, разложила в тарелках скромное колхозное угощение: молоко, масло, сыр, хлеб и мед, поклонилась ему в пояс, как учила мать, ушла, снаружи через полуоткрытое окно смотрела на Галанина, сидящего молча за столом; вздохнув, побежала лугом домой, потом несколько раз наведывалась и видела все то же: Галанин сидел, не шевелясь, за столом и смотрел на мигающее пламя светильника. Так шло время а потом приехал ее отец с медсестрой Верой. Зинка в окно наблюдала, как вбежала Вера и бросилась на колени перед вставшим
Галаниным, обхватила его ноги. Как он ее поднял и прижал к себе. Засмеялась и прыснула от окна догонять телегу отца, который не спеша подъезжал к своему дому. Напугала… — «Фу ты… Зинка! Чего ты ночью таскаешься!» Зинка весело смеялась: «Я, тятя, подсматривала как они повстречались! Так заобнимались, зацеловались! Чудо!» — «Зацеловались! Еще бы! Это тебе не дядя Ваня, а сам товарищ Галанин! Ну и ладно! Простил, значит!»
Когда Вера бывала наедине со своим любовником, у нее не было ни воли ни мысли своей. Его воля и его мысли довлели ей, и делали ее покорной и послушной рабой. И это было одновременно сладко и страшно! Так было и теперь! Вера нашла губами его рот и забылась в чудесном мире, который был так далек от грозной действительности, все исчезло и родина и война, оставался только он и она и ему в бреду она рассказала все что знала об отряде Холматова, его расположении и планах на ближайшие дни. Уснула обещав завтра же уехать вместе с ним в Минск, там пожить у знакомых Галанина два три месяца, а потом он заберет ее навсегда к себе! Куда? Все равно! Уснула успокоенная и страшно счастливая и не слышала, как Галанин встал и одевшись вышел на двор.
На дворе было по осеннему сумрачно и тихо перед рассветом. За калиткой Галанин увидел неясную тень с автоматом: «Семенчук, что вы здесь делаете?» Семенчук улыбнулся: «Вас стерегу обоих! Не дай Бог, что случится, в жизнь себе не прощу!» Галанин закурил дал и ему папиросу, Семенчук с удовольствием затянулся…
«Вот что, Семенчук, я хотел вам сказать. Я передумал к вам переходить… мы передумали. Уже поздно и ваши партизаны мне не простят…» — «Не простят, господин комендант! Они вас шлепнут рано или поздно! Вот недавно к нам перебежало четыре солдата из РОА. Не захотели значит, больше немцам служить! Пришли в форме немецкой с автоматами. Плачут. «Мы немного ошибнулись! Голодом замучили проклятые! Хотим искупить свою вину перед народом и Сталиным!» Ну приняли их для виду, распределили по одному по подразделениям, а через несколько дней все четверо погибли геройской смертью. Искупили свою вину! Только вот что удивительно: у всех четырех рана за ухом оказалась! А вы? Нет! бегите поскорее отсюдова, пока не поздно, да подальше за границу, только там спасетеся!»
Семенчук закурил вторую папиросу, которую услужливо ему дал Галанин, окурок первой тщательно затоптал ногами: «Простили вы ее, товарищ, и правильно сделали. Я знал и видел, что она вас не забыла хотя и жила с дядей Ваней! Он от нее без ума, а она, раз я подглядел, сидит у него на коленях и голову от него воротит и глаза такие скучные, а бабы они не линяют! И забирайте ее с собой тоже! Ей тоже ведь могут припомнить потом. Что же с того что Шубера убила? А переводила вам, когда вы Медведева вешали? Переводила и жила тоже с вами. Этого они не так легко прощают!»
Галанин подошел к нему поближе, нагнулся: «Вы пьяны, Семенчук! Что вы там плетете? Разве она убила Шубера? Разве она живет с Холматовым?»: — «Не плету я. Правда это! Всем известно, что она из окошка Шубу забила и с Холматовым играет! Все мы знаем. Кого угодно спросите, а вам то что? Раз простили! Бабы как суки, они не линяют! А немца забить вовсе не грех! Вот, послушай мил человек как я…»
Но Галанин его больше не слушал, пошел странно зигзагами к дому, Семенчук смотрел ему вслед и блаженно смеялся: «Заморился совсем с ней! Ну и девка! Огонь!».. Вера проснулась от луча солнца который упал ей на лицо, открыв глаза зажмурилась и блаженно засмеялась, заметив Галанина около кровати: «Алексей смотри солнце! Наше солнце! Ох как я счастлива! Как будто снова родилась на свет! Милый мой желанный!» протянула к нему руки, в наивном бесстыдном движении обнажив грудь: «Приласкай меня. Мне все мало! Мало тебя! Ложись скорее рядом со мной, возьми меня!..»
Замолчала увидев странные холодные глаза, жесткую складку губ, невольно съежилась, почувствовав что случилось что-то ужасное, непоправимое, закрыв глаза слушала незнакомый враждебный голос: «Вера! мы еще не все выяснили сегодня ночью, тут есть что-то неясное, только что Семенчук мне рассказал, говори правду, какая бы она ни была!» Да, он все знает, он требовал, что бы она ему рассказала о своей связи с Ваней! Как будто она хотела это скрыть! Она была уверена, что он об этом знал! и, если до сих пор молчал, то просто потому что не хотел портить их светлой радости встречи! Смотря прямо перед собой в угол комнаты, где на балке висели пучки сушенной травы, она ему рассказала все, от начала до конца, не щадила ни себя, ни его, все унизительные подробности, которые он хотел знать, закончила устало: «Ты видишь, Алексей, я его не любила! я была его, так как хотела окончательно порвать с тобой, вернуть себя к своему долгу перед родиной! а теперь вижу, что напрасно! что нет для меня ничего выше и чище, чем моя любовь к тебе! Если бы ты знал!» Заплакала, посмотрев искоса на чужое темное лицо, схватив его руку, прижалась к ней губами: «Я люблю тебя, я люблю тебя, убей меня, но прости!»
Но он не прощал, расспрашивал ее дальше, перешел к Шуберу. Здесь ей было гораздо легче, совсем легко. — «Ведь Шубер немец! Враг моей и, в конце концов, и твоей родины! Я не хотела его убить! только ранить в ноги, чтобы помочь своим русским людям! Ты пойми, Алексей! Если бы я не стреляла, наверное наши были бы разбиты, погиб бы Ваня!» Замолчала в ужасе, в то время как Галанин, зло рассмеявшись оттолкнул ее от себя с такой силой, что она больно ударилась головой о спинку кровати, не верила своим ушам: «Сволочь! советская б…! Гадина! Будь ты проклята! Так вот как ты отблагодарила майора Шубера! Ведь он тебя змею, в свое время спас от Шульце! И это было твое советское спасибо ему, который тебя любил как отец! Погиб бы Ваня! Из за этой сволочи, которого я спас от голодной смерти, который изменил своему честному слову, ты убила этого бедного старика. Он судорожно засмеялся, сдернул одеяло на пол, обнажив Веру: «Я повторяю, Котлярова, что ты животное! советское животное, у которого нет ничего святого! Жила с Хол-матовым, потому что, видите ли ему было вредно не иметь женщины! страдало дело борьбы за сволочную родину! Завтра будешь под тем же предлогом давать другому, а в промежуток между советскими любовниками развратничать со мной! Я не знаю, что мне мешает раздавить тебя сейчас как опасную ядовитую гадюку!» Вера подняв с пола одеяло закрылась им с головой, кричала: «Молчи, Алексей! ради Бога успокойся! прости меня! Я не знаю сама, что со мною было, я никого не хотела убивать! Прости меня, спаси меня! увези меня с собой!»