Изменник
Шрифт:
В с/х комендатуре, в приемной сидели Ах, Эйхе, Кирш и Еременко. Прислушивались к крику, который несся из кабинета коменданта: «Вы мне объясните, как вы смеете грабить народ! Почему забрали последних коров здесь в городе? Вы мне не отговаривайтесь приказами этого осла Губера. Потому что он осел, он сам мне говорил, что подписывал не читая то, что ему подсовывал Исаев! Почему вы не просили переводчика Еременко сначала перевести ту чепуху, которую вы подсовывали? Что? Исаев сам переводил! Мне теперь понемногу становится ясным все: значит он переводил как хотел, а тот дурак ему верил и подписывал! Но это кончено, вы слышите это кончено. Кончен ваш саботаж! Сами преступления делаете, а потом на нас сваливаете. Молчать!
Теперь вот что: я вас позвал, Бондаренко, чтобы с вами посоветоваться, мне нужно 120 плюс 22 всего 142 коровы, через пять дней. Чтобы успеть сдать в Комарово к сроку, и дать в Луговое людям, которые едят кору. Где их взять? Не здесь в городе, а в районе. На партизан мне наплевать! Вы только скажите, где! Да так чтобы не взять последнее. Говорите не можете так скоро, вам надо собраться с мыслями. Ладно, собирайтесь, вот вам эти ведомости, садитесь и думайте, а я пойду обедать, вам принесут поесть сюда. Даю вам час, ни одной минуты больше! До трех часов!»
В столовой комендатуры Галанин поднес ложку ко рту и тем дал сигнал началу обеда, смотрел как ели зондерфюреры, жадно чавкая, узнав, что Еременко до сих пор ел на кухне, накричал на них и приказал в будущем всем есть вместе, когда появилась Капитолина ворчал на нее: «Ваш суп ни к черту, он для больных, а не солдат, буду ждать моих щей. Как там моя домработница? принялась наконец за дело?» Капитолина побледнела, смотрела в сторону: «Она не пришла, говорит, что больна». — «Как больна? Вы что все против меня? Чтобы пришла немедленно. Или я ее сюда с полицией пригоню! Где кучер? пусть идет за ней и гонит сюда. Скажите, пожалуйста, больна? Одни спят, другие в карты играют, третьи болеют! Живо мне! идите за кучером, мы и без вас обойдемся. Все равно только тарелки бьете».
Продолжал кричать на обедающих: «С завтрашнего дня чтобы работа шла как нужно. Утром с 8 и до 12, после обеда с 2-х и до шести, потом до утра отдых и вы, Ах, можете играть в карты, а вы Еременко, спать. Мы приехали сюда восстанавливать с/хозяйство, а не спать, пьянствовать, играть в карты и обжираться. На фронте идут тяжелые бои, наши солдаты умирают за родину и фюрера, а мы? Мне стыдно за вас! У вас здесь черт знает что творится, люди умирают с голоду, от тифа, а вам и горя мало!»
Ах попробовал оправдаться: «Мы делаем все, что можем, до сих пор все приказы исполняли точно и в срок».
— «Не говорите неправды, я в курсе дела, наш район самый плохой во всей области. Помолчите лучше, но имейте в виду я намерен его сделать первым по поставкам в армию. Чего бы мне и вам это ни стоило. Ну я пойду, у меня много дела, нет времени с вами трепаться».
Галанин вышел, зондерфюреры молча посмотрели друг на друга, выпили свои рюмки, ели дальше, но аппетита не было больше, стряпня Капиталины сегодня успехом не пользовалась!
Известие о приезде Галанина стало известно всему городу, постарался Жердец-кий, служащие Райзо, больше всего Аверьян, но радости никто не испытывал. Конечно, он вернул коров и таким образом призрак голода висевший над многими семьями временно, как будто исчез. Но это дело связывали с отсутствием Исаева, который был по делам в районе, и поспешным желанием Галанина загладить свой летний обман рекламой.
С другой стороны, многие вспомнили страшную смерть Нины Сабуриной с отцом и сыном. То, что она проспала ту первую ночь, после прихода немцев, с Галаниным знали все и его внезапный приезд случился что-то очень скоро после ее смерти. Очень возможно, что он узнал об этой истории в областном городе и примчался сюда, чтобы отомстить тем, кто меньше всего был виноват, ведь мучили и убивали ее партизаны с евреями, а не они.
Правда, из города ее, можно сказать, выгнали, затравили, но разве кто нибудь предполагал, что ее поездка к отцу кончится так печально, если бы знали, не пустили бы! Все притаились и ждали, готовясь защищаться от мстителя…
В доме Павловых узнали о приезде Галанина, когда соседка прибежала за тетей Маней: «Марья Ивановна, скорее идите, забирайте вашу корову, она около ворот мычит с голоду, я ее пригнала вместе с моей. Коров повертали всех. Галанин приказал этому гаду Котову». В то время как тетя Маня и дядя Прохор вместе с Верой суетились в хлеву около похудевшей и довольной коровы, прибежал хромой рысью Аверьян: «Вера, где вы тут. Скорей, Христа ради, скоренько, Галанин вас требует. Сию минуту топить печь и готовить обед. Скорее! Грозит, кричит, меня чуть не убил. Вера побледнела: «Не пойду, пусть ищет себе другую работницу! Я ему батрачить не буду».
Тетя Маня закрыла ей рот рукой: «Помолчи, Вера, чего ты волнуешься? Успокойся! Аверьян, скажи там, что Вера не может прийти, что она больна… правда больна, вот уже третий день. Как уехал Губер, так и заболела. Пусть уж извинит и другую поищет». Аверьян исчез, но скоро снова прибежал, испуганный и бледный: «Беда, Вера Кузьминична, идите скорее! Галанин не признает никаких болезней, он как с цепи сорвался. В комендатуре двери и окна повыбивал, в райзо столы топором искрошил, Бондаренку самолично связал и погнал в комендатуру, расстрелять грозится. На зондерфюреров покричал так, что они все три с горя напились пьяными. Есть им запретил. Завтра у нас пост: один суп и мясо. Вам приказал немедленно готовить щи и вареное мясо с огурцами. Страшен! Ко мне в конюшню пришел, коней ногтем против шерсти провел, какую то пыль нашел, ругался по матерному, грозился меня прогнать, если не исправлюсь, а как же я, хромой, исправиться могу?» Аверьян заплакал: «Идем пока не поздно, все равно не успокоится пока не придете! Исаева по всему району искать приказал, наверное убьет!» Тетя Маня перекрестилась на икону: «Да ты может быть, как всегда, привираешь. Не может того быть, чтобы Галанин так испортился, да может быть, это и не он!» — «Он, он самый!» плакал Аверьян: «Я его теперь тоже вспомнил: те же усы и глаза, а на груди крест черный надел и сам весь черный стал! как черт! Так идем же поскорее. Ведь он проклятый грозился вас с полицией пригнать, если не подчинитесь. Тогда уж наверняка расстреляет!»
Дядя Прохор вмешался: «Ну, ты, Аверьян, не преувеличивай! Не может того быть, не такой Алеша, чтобы такия грубости говорить… никогда не поверю!» — «Вот провалиться мне сквозь землю коли вру! Чистейшая правда! Говорю вам, как цепной пес, что с цепи сорвался! Идем же, Христом Богом умоляю! Все равно подчиниться придется. Он этого терпеть не может, если не по его, саботажниками ругается. Он вернулся от коменданта Шубера и снова с Бондаренкой заперся, переводчик с автоматом их стережет. Так верите, вся комендатура трясется от страха, орет как на пожаре. Нет, идти надо наскорейше, иначе пропадем, кричит чтобы вас доставить живую или мертвую, что он вас разом от всех болезнен вылечит!»
Вера смеялась зло, смотрела на тетю Маню, которая не переставала креститься: «Что же это, выходит он хуже Шульца стал?» — «Хуже в тысячу раз, в крови купается и радуется! Так идем же! Ведь он меня как муху убьет, если я без вас появлюся перед ним». Дядя Прохор подошел к Вере: «Иди, Вера, раз так получается. Иди не упрямься, а то в самом деле может и рассердится!» Вера решилась: «Хорошо, я пойду, только скоро вернусь. Я ему сама скажу, что не могу у него работать. Да он и сам не захочет, будьте спокойны!»
Тетя Маня провожала ее и крестила: «Иди, Верочка, иди, авось Господь смилуется и он тебе худого ничего не сделает». Долго смотрела ей вслед, плюнула вслед Аверья-ну, который заковылял за ней, вернулась к корове, около которой продолжал суетиться дядя Прохор: «Проша, ну хоть ты меня успокой. Скажи, он ничего худого Верочке не сделает?» Прохор хитро улыбнулся. «Не беспокойся, все образуется! Предчувствую я! Ведь помнишь, как Вера только из-за его берихта Шуберу из рук Шульца вырвалась. А теперь что случилось? Двери и столы ломает, на зондерфюреров кричит, им есть не дает? Саботажников ругает, Исаева ловит? Так это же правильно. А что мы видим? Корова в хлеву? Конечно! Вот она, какая веселая. И другим всем вернул. Тут ведь рассуждать нужно с умом, а не плакать, как этот осел Аверьян!»