Изменник
Шрифт:
Вот какие партизаны и потому говорю тебе, им не попадайся, а то и тебе немцу тоже будет. Не вытерпел я как увидел еще и забитого отца Нинина, вывел Красавчика, запрег в сани и бежать оттуда! Сначала в колхоз 1 мая, а потом и в город! И вот живу помаленьку. Дал мне комендант Шубер еврейский пустой дом, помалень-ко перевез туда все барахло, жито и сено и живу тихо. Бог с ними, не могу… и вот сейчас часто думаю: ну, они кто? ясно! волки лютые, а она, Ниночка, кто? И тоже ясно как день, сучка она, хорошая верная сучка, с красивыми горячими глазами! Вот умерла она, отмучилась, а где то здесь, или далеко в Америке, родилась маленькая сучка, хорошая, ласковая, и игривая. Родилась и подрастает наша бедная Нина! Да… вот какие дела, браток! Стой! ты куда бежишь, брат? с ума сошел?»
Галанин спрыгнул с саней, пошел быстро в чащу леса, нелепо махая руками и как будто смеясь, Онисим остановил лошадь, привязал к дереву, побежал за ним следом. Далеко, в снегу по пояс, он догнал и потянул силой назад: «Погоди… ну погоди, комендант, куда ты, заблудишься, замерзнешь. И какое у тебя сердце мягкое, ну совсем не немецкое, а наше русское. Смотри сам: раздал все и сахар и табак. И Нину нашу пожалел сердечно. Совсем по человечески. Да ты погоди, не тряси меня так и не смейся, Христа ради, а то я прямо пугаюсь и мой Красавчик тоже!»
Трактористка Настя, сейчас же по отъезде Галанина вышла из Лугового. Была тепло одетая в полушубок и валенки, голова замотанная в теплый пуховой платок, в одной руке узелок, в другой — хорошая суковатая палка. Вышла в лес, дошла до перекрестка дорог и повернула на север, на Озерное. Шла быстро, не отдыхая, девушка была здоровая и крепкая. Одна из немногих тифом не болела и потому сохранила все свои силы, пришла в Озерное только после обеда, когда короткий зимний день уже умирал, закусила и отдохнула в теплой избе и уже верхом отправилась дальше по замерзшему болоту в сопровождении проводника, бежавшего на лыжах.
Поздно ночью была на острове, где отдыхали партизаны, и пошла сразу в землянку папаши. Папаша заметно похудел и постарел, отпустил себе бороду и усы, был больной и сидел около печки с завязанным горлом, говорил сиплым голосом, охрип.
Угостил гостью горячим молоком, которое пил сам маленькими глотками, полоская горло. Внимательно слушал и качал головой.
Настя кончила молоко, вытерла рот большой мужской ладонью и внезапно рассмеялась: «Я его сразу узнала по голосу, за стенкой, разве его забудешь. Сразу вспомнила, когда он летом под липами кричал, а когда к нему подошла и увидела, как он свой рот кособочить стал, сомневаться совсем перестала. Он самый! белогвардеец Галанин. Только сердитый стал, смеется мало, больше кричит, распоряжается и все обещает, и коров и жито и махорку: все, говорит, будет, приказ дам! И так чудно мне стало, знаю, что ведь врет, а посмотришь ему в глаза и как будто веришь ему! Чисто леший какой!»
Папаша поморщился и недовольно прохрипел: «Это ты, товарищ Настя, зря говоришь. Тебе как коммунистке не пристало, тут нет никакой чертовщины, а просто умение влиять на массу и демагогия!» Задумавшись он выругался: «Ну и сволочной народец. Я одно не могу понять, ты мне говорила, что озлобление в Луговом было страшное, что они собирались убить этого Архипа и уйти к нам, а приехал Галанин, и, вместо того, чтобы его прикончить вместе с этим старостой, или еще лучше, доставить их обоих сюда живыми, вы с ними чуть не целуетесь и водку пьете! И ты сама еще ему список писала! Выходит что? Что твой последний доклад был совершенно ложный. Объясни, товарищ, как это получилось, что вы его пустили ехать в город вместе с этим сумасшедшим Онисимом? И снова подчини- лись этому гаду Архипу. Или ты со мной шутки шутить хочешь? Не советую! Шуток не люблю!»
Настя оправдывалась: «Все было правильно, как нужно, до того как он начал говорить… Мы за стенкой уже сговорились, автомат у него отнять и обоих прикончить! Только подходящего момента ждали. Все согласны были и бабы тоже. Никто бы и не знал из немцев! Ну, а как заговорил, заругался и пошло. А потом обещать стал коров и жита, угощать стал папиросами, колбасой и хлебом и водкой. Сам знаешь, товарищ комиссар, что у нас за народ! Поверили! да еще как! И еще как уезжать стал сена ему под зад совали.
Как уехал он, веселые стали, надеются и не расходятся. Я не стерпела, сказала им, кто он такой — Галанин, кричу: «Тот, что летом Медведева вешал, обманул вас! Белогвардеец проклятый! Я его узнала, сама тогда на площади была, когда он с Нинкой целовался». И что же ты думаешь? Обрадовались: «Свой!» кричат: «не немец! он тогда нас не обманул, уехал, за немцев он не ответчик. Вот, если он нас теперь обманет, как сам в люди вышел, комендантом стал, тогда своими руками задушим, но только не обманет он, по глазам его видим, как он нашему горю сочувствует». И еще на меня же кричать стали, грозить стали, те самые, что со мною раньше соглашались: «Подожди, сволочь, мы ему про тебя расскажем! Архип тебя на заметку возьмет». Нет, товарищ комиссар, я туда больше не вернусь! хочу поступить в твой отряд, они мне теперь жить не дадут, донесут».
Папаша, подумав, согласился с ней: «Ну, если так обстоит дело, то оставайся! мне сейчас каждый новый партизан дорог. Болеют многие тифом в этих землянках! Оставайся, будешь спать сегодня со мной… да не бойся, не трону! А завтра тебя назначу. На лыжах бегать умеешь? Да? Это хорошо! А с Галаниным я управлюсь, его нужно убрать! Человек он опасный, изменник и способный организатор. Это не Губер, с ним будет трудно, но управлюсь, мне бы его сюда живым достать, я бы с ним поразговаривал по душам, на меня его красноречие не подействует!»
Глаза папаши загорались недобрым огнем, он сипло кашлял и тер горло: «Простудился, лекарств нет, подохнешь здесь в этих проклятых болотах». Наружи на постах партизаны всматривались в зимнюю темь, но знали, что бояться им нечего, в такую морозную ночь ни полиция, ни немцы не покажут носа из города. Только ветер шумел в мерзлых кустах и подымал с сугробов мелкую колючую пыль… паролем на эту ночь у них был «Ленинград».
За городом на реке у сторожевой вышки полицейские зорко смотрели на ту сторону замерзшей Сони, шарили глазами по неясному бугру, но пусто было. Снег и ветер. Паролем на эту ночь был «Берлин» понятный и немцам и русским. Два лагеря стояли друг против друга! одни за родину и Сталина, другие — изменившие ей и ему. Их разделяли сорок километров глухих лесов, оврагов, рек, озер и болот, скованных зимней ночной стужей!
Владимир Иосифович Еременко работал переводчиком при с/х комендатуре города К. Уже немного привык и осмотрелся. И то, что он видел вокруг себя и эта невыносимая жизнь населения под игом оккупантов, еще более утвердили его в решении при первом удобном случае перейти на сторону партизан, чтобы активно помочь родине в дни ее тягчайших испытаний.
Еще в Эльзасе, в лагере для военнопленных он понял несложную психологию немцев, этой «избранной расы». Правда, там они оправдывались тем, что не предвидели этих миллионов людей, которые в несколько месяцев сдались в плен: не успели наладить снабжение пищей и одеждой этих оборванных и голодных людей. Но постепенно все таки улучшали их положение.
В оккупированной З. Европе он наблюдал как немцы арестовывали и отправляли в концентрационные лагери всех, кто осмеливался протестовать против насилия, как они вылавливали и отправляли в неизвестном направлении евреев. Но то, что он видел в оккупированной России было чудовищно! С одной стороны были грубые безжалостные рабовладельцы, с другой безсловесные, беззащитные рабы! Если в Европе немцы только оглушали своим кулаком, смягченным бархатной перчаткой, здесь они просто уничтожали!
Они убивали за неосторожно сказанное слово, по анонимному доносу, за то что человек был когда то в компартии, был евреем… границ для самоуправства не было, они казнили и миловали по прихоти, не допуская даже мысли, что рабы могут сопротивляться и защищаться. И что было удивительнее всего, людей готовых защищаться в городе К. не было. Люди покорно умирали, а другие, оставшиеся еще жить, даже не жалели погибших, а только еще больше боялись немцев и дрожали за свою убогую жизнь! Потому что жизнь в самом деле была убогая.