Изменник
Шрифт:
В ожидании машины, сидели на скамейке у землянки и делились впечатлениями немецкий офицер и русский полицай-шеф. Перевернулась еще одна страница жизни этого района, будущее казалось им в розовом свете! Уже поздно ночью, закончив отправку убитых, взорвав землянки партизан, уехали на автомашине в город. Проезжая через Озерное слышали пенье под звуки гармони, пьяный смех и истерические крики женщин. Галанин прислушался, посмотрел на Шаландина, который курил рядом: «Что это за дикие крики?» — «А это мои молодцы гуляют с женами партизанов; да вы не волнуйтесь, дорогой Алексей Сергеевич! Ничего страшного нет! Ведь, в конце концов, эти бабы рады, что так легко отделываются, они крепкие и не полиняют!» — «Но ведь это зверство! Как вы, их начальник, это допускаете?» — «Допускаю с чистой совестью! Вы, все-таки за границей отошли от нашего народа! Наш народ не понимает другой жизни! Он добрый и одновременно страшно жестокий! не забудьте, что большинство моих полицейских из лагерей: с Урала, с Соловков, тундр и тайги! Они прошли жестокую звериную школу! Видали виды! Ну теперь мстят за все, за все ужасы, что они пережили! Платят той же монетой! Правым и виноватым! Сегодня они дрались как черти, потеряли половину своих товарищей, а сколько их раньше папаша замучил! Вот теперь и гуляют по своему! Пируют! Вы им водки дали согласно вашего обещания, выдали и на убитых, закуску они сами нашли и сейчас перешли к десерту; я не могу и не хочу им мешать, пусть позабавятся, жизнь их коротка и они это знают, а завтра я их снова скручу!» Галанин хотел возразить, потом передумал, молча смотрел перед собой на дорогу, в лунном свете, слушал как сзади Степан растягивал гармонь и пел приятным тенорком: «Любимый город! ты можешь спать спокойно и видеть сны и зеленеть среди весны!»
Приехали далеко за полночь. Город не спал, по улицам ходили веселые пьяные полицейские и немецкие солдаты. У себя дома Галанин к своему удивлению увидел свет. Шурка ждала его с ужином, вернее ждала своего Степу. С радостным смехом смотрела как Галанин, сбросив китель на пол мылся у рукомойника, рассказывала. «У нас в городе все с ума посходили от радости! Рады что Шульцу убили и что папашу поймали. Иванов тоже арестован, сидит в подвале с папашей! Тот ума решился, только пузыри пускает! Жена Иванова убежала, не могут найти! У них дома обыск сделали! нашли мануфактуру, кожу, ветчину и сахару и сала, полный подвал был. Шубер все реквизировал и сказал что раздаст всем нам, за наше терпение, когда Иванов нас мучил! Мы с Верой боялись и вас ждали, как убитых привезли, чуть не померли от страха! я бегала туда смотреть, все боялась что вы там! а нет все незнакомые! да все молодые! жалко!» Галанин слушал ее и мрачно улыбался: «Подожди! не тарахти! Вот что: там на дворе ждет тебя Степан Жуков! Я ему разрешаю повести тебя домой! но только проводить! Чтобы никаких глупостей не было! Впрочем сама должна знать! Позволишь до свадьбы, получит он свое и тогда ищи ветра в поле! Иди! не мешай мне! я сразу лягу спать! Устал!» Шурка прошла в спальню, взбила подушку: «Спите спокойно! Я сегодня чистые простыни послала, фиалки на столике, Вера принесла, она говорила, что вы их любите! Ну, я побежала, а за меня не беспокойтесь! я сама знаю что ему можно и что нет! ученая!» Убежала хлопнув дверью.
Галанин взял букет, поднес к лицу, вдохнул слабый нежный запах, потом быстро разделся и лег, потушив свет! Долго не мог заснуть, вспоминал весь день, всю поездку на Озерное! Дом где на лавке спала Вера! Ощупью сорвал несколько фиалок и блаженно улыбаясь приложил их к губам, потом начал думать о засаде, убитом Шульце и Исаеве, об убитых немцах и русских партизанах, о потерявшем рассудок папаше, о потонувшем в грязи Красникове, о геройской смерти Таисии и плачущем на допросе Савке, об изнасилованных женщинах Озерного… Крови было много, так много, что она как будто залила весь пол его спальни и грозила затопить его постель и запах ее острый и душный совершенно заглушил запах Вериного букетика фиалок!
На другой день утром у моста на Сони были повешены Соболев и Иванов, рядом с ними болтался повешенный за ноги Исаев; собрался весь город, съехались колхозники, чтобы посмотреть на гибель тех, которые их до сих пор мучили и убивали! Радовались все, связывая смерть саботажников и вождя веселых с наступлением мирной трудовой жизни. Война сразу отодвигалась куда то далеко и становилась совсем неопасной и даже решенной. Надеялись, что скоро уйдут и немцы. Шульце, который истязал и расстреливал жителей города и района, получил тоже свое, хоронили его с остальными убитыми немцами и немцы залпами отдавали военные почести убитому палачу. Русские, собравшись толпой, смотрели и радовались. У него в канцелярии сидел другой начальник немецкой тайной полиции Ратман, странный и добрый человек с которым дружил Галанин. Его назначение было утверждено в день похорон Шульце. Смущаясь он выслушивал поздравления Галанина пришедшего в гости.
Все было также в кабинете Шульце, тот же грозный Гитлер висел над столом, только картины, висевшие на стенах переменились: вместо голых женщин, немецкие пейзажи! Реки, водопады, горы, дома с острыми высокими крышами, зеленые, слишком зеленые деревья, голубое, слишком голубое небо. Галанин сидел в кресле, Ратман высокий блондин с водянистыми глазами, похожий на переодетого пастора со своим бритым розовым лицом сидел на диване и сконфуженно потирал руки: «Поздравлять не с чем, ведь мое назначение совершено случайное, скажу прямо — ошибочное! Ведь вы только посмотрите на меня! Разве такие начальники тайной полиции бывают? Да еще в России, во время войны! Вообще, эта ужасная кровопролитная война и я — скромный учитель! какая несуразица! Честное слово! мне кажется иногда, что я с ума сошел, и вы, и Шубер, все русские и немцы! Выпейте рюмку водки и слушайте; я вам уже говорил, что я толстовец! И я до этой проклятой войны в России, в Латвии, потом в Германии был убежденным противником всякой войны! И вот пришла война и я очутился по мобилизации здесь! Вы знаете Шульце и значит можете себе представить, что я должен был здесь пережить! Господи! эти аресты, пытки, расстрелы! все на моих глазах; теперь я стал тоже пить, а раньше ведь был убежденным антиалкоголиком! Иначе я бы давно повесился? Но остался по старому вегетарианцем и непротивленцем злу. Верю, что большевизм зло, но знаю, что победить это зло можно только непротивлением ему! А наши методы! Я хочу сказать методы национал-социализма ужасны! и мы за них поплатимся ужасно, уже платим! Я не верю в победоносный конец войны! Германия будет побеждена! и, знаете почему? Слушайте, я знаю что могу быть с вами откровенным и вы на меня не донесете, потому что вас мучит то же, что и меня и вы видите то, что другие не видят, не хотят видеть! Вы знакомы с некоторыми циркулярами, не со всеми, мы знаем больше, и вот что я вам скажу: мы будем разбиты, потому что наши методы хуже большевицких; мы несем сюда рабство и смерть, по крайней мере должны нести, но, правда, мы люди и приказы исполняем иногда плохо, по неумению, по нежеланию, не все мы Шульце! Но все-таки!
Слушайте: по дороге сюда я проезжал Перемышль, и там погулял по улицам. Прохожу мимо одного магазина, где все есть, на витрине выставлены товары и продукты, которых я не видел даже в Германии. Цены смехотворно низкие, покупателей не очень много, хорошо одетых, веселых и сытых! Что за чудеса? Подошел ближе, читаю объявление: «только для лиц немецкого происхождения!» Понял и оглянулся; смотрю недалеко от меня стоит оборванец, наверное, поляк, смотрит на витрину, на радостных покупателей, сам худой как скелет. Я поймал его взгляд и ужаснулся: в нем горела такая ненависть к нам немцам, что ее, как будто, было достаточно чтобы уничтожить нас всех сытых, самодовольных… Ушел, потом шел вдоль бараков, где ходили, смеялись и ели немецкие солдаты в ожидании поездов на родину и на фронт. Смотрю — за деревом стоит молодой интеллигентный еврей, худое нервное лицо, большие умные глаза, наверное в недавнем прошлом студент или врач! В настоящем раб, ожидающий своей очереди быть отправленным на тот свет, когда в нем не будет больше нужды! На спине шестиконечная звезда, тоже оборванный и тощий как скелет и в глазах такая ненависть, которая, кажется могла убить всех наших сытых немцев и меня вместе с ними! За то, что мы немцы!
Перед тем как ехать в Россию я был проездом в одном городке Бельгии, дело было вечером, низко над городом летели английские бомбовозы, по дороге на наши немецкие города; на улицах несмотря на рев сирен стояли толпы народа, они аплодировали и я видел в их глазах радость и торжество, радость от того, что эти самолеты летели убивать наших женщин и детей, потому что они были немцы! Мой отец живет в бывшей польской области, уже присоединенной к Германии, в имении одного поляка. Хозяина выслали и его имение конфисковали, теперь оно является собственностью моего отца! со всем своим живым и мертвым инвентарем, с мебелью, подушками и одеялами! И знаете, когда я там был, я боялся, боялись и отец и мать! Боялись этого дома! сада, вещей, собак, коров, лошадей и местных жителей; ненависть и жажда мести была вокруг нас! Боже, что там будет, когда мы проиграем войну! Вы не представляете? А я вам тогда скажу: будет массовое истребление немцев! во всех областях, присоединенных нами к Германии, а потом и в самой Германии и в ее столице Берлине! Войну мы проиграем, мы не можем ее выиграть, потому что против нас весь мир, охваченный ненавистью и жаждой мести! Это вопрос только времени!
Но я вам скажу, если я погибну, я не буду ни в чем виноват! У меня нет на руках крови и не будет! Меня назначили начальником немецкой полиции! Прекрасно! Слушаюсь! Но я не расстреляю ни одного русского, пусть это делает Шаландин, Шубер и вы! Как вы сделали сегодня с несчастным Ивановым и Соболевым. А я умываю руки! я непротивленец! Эти доносы, всю эту липкую паутину, которую плел этот Шульце, я уничтожил, сжег! Все ящики пустые! и я думаю, что вы меня одобряете, потому что вы все-таки добрый человек, хотя ошибаетесь, думая бороться злом против зла! Вы, Галанин, за это скоро поплатитесь, вы в особенности, потому что вы не живете в Германии, где все-таки можно как то спрятаться среди немцев! когда война кончится! А жаль, вас в особенности жаль, потому что вы гораздо лучше других!»
Галанин слушал молча длинную проповедь Ратмана, когда он задохнувшись замолчал, выпил стакан водки, который сам налил и улыбнулся: «Слушайте, Ратман, какой же вы чудак! разве в такое время с вашими взглядами жить можно?» — «Как видите можно! жив же я! Ну хорошо, бросим об этом! Я ведь знаю, почему вы пришли! не только затем чтобы меня поздравить! Не беспокойтесь, ни Котляровой ни Минкевичу бояться нечего! Я не уничтожил их карточек, знаю, что вы человек недоверчивый и поэтому их сохранил. Вот они, вы можете их взять. Я повторяю вам еще раз: Я толстовец и не хочу крови и ее не будет! хотя бы это стоило моей жизни!» Галанин растроганно сжал ему руки: «…я перед вами преклоняюсь! Я хотел бы быть таким как вы! но не могу! Все-таки вы ошибаетесь: большевики во всяком случае будут разбиты первые, Германия, может быть, потом! И тогда милости просим к нам в освобожденную Россию. Я вас никому в обиду не дам и войду в ваш кружок толстовцев!»
И было так как сказал Ратман: арестов больше не было! можно было вздохнуть спокойно, работать и в свободное время веселиться! Жили мирно и благословляли товарища белогвардейца и делились своими думками. Шульце сдох, со своими душегубами на мину наехал. Галанин так все хитро обдумал, что сам в белом кителе с переводчицей цветочки рвал, на солнце грелся пока Исаев Шульцу кончал! А Исаева, когда тот свое задание выполнил, тоже убить приказал! И не только его, но и всех, кто так или иначе был виноват там в смерти его любовницы, и тех, кто ее сам мучил и резал, Красникова с его жидами и папашу с веселыми, старосту Савку и Таисию! А когда был внезапно расстрелян по приказу Шубера полицейский Жердецкий, весь город ахнул и многие даже смеялись!
На другой день после разгрома партизанов и казни Иванова, приехал новый староста Озерного и привез на телеге десятилетнюю дочь Савки, Маруську, привез прямо в с/х комендатуру и пошел к Галанину вне очереди с жалобой на полицейского изнасиловавшего несовершеннолетнюю невинную девочку. Галанин, конечно, этим случаем воспользовался, вызвал доктора Минкевича и немецкого фельдшера с приказом осмотреть Маруську! Дело было ясное, Галанин пошел с удостоверением подписанным немецким и русским докторами к Шуберу, тот вызвал Шаландина. Шаландин собрал полицейских, среди которых Маруська сразу узнала своего мучителя. Суд был скорый и правый. Повели Жердецкого на Черную балку и там пустили в расход, неизвестно за что! Последнее звено, которого не хватало в длинной кровавой цепи было найдено Галаниным… ведь все знали и помнили, как Жердецкий, после своего неудачного ухаживания за Ниной Сабуриной, бегал по улицам и базару и чернил там непокорную Нину, отсюда и пошла ее травля, от которой она бежала в Озерное, где ее ждал с нетерпением Красников со своим ножиком!