Чтение онлайн

— Это древнейшее определение истины, — шепотом откликнулся он. Багровые отсветы колыхались в его глазах загадочным танцем. — Соответствие того, что кажется тому, что есть.

Я усмехнулся, покивал и заглянул в его глаза. В них мерцала холодная тьма. И дрожащий огонек костра. Он пытался вспыхнуть ярким пламенем, но не мог. Ведь он — отражение реального костра. Он всего лишь кажется в его глазах, в то время как есть в жизни. Убийца коротко моргнул. Огонек исчез, но тут же появился. Он умер и родился. Миг определил длину его жизни. Но его жизнь вечна, пока горит первоисточник, пока есть причина, порождающая его, как следствие. И хоть сколько моргай, он будет отражаться в глазах, пока пылает костер. Пока теплится изначальное желание, как пламя Творца. Я неотрывно следил за ним. Он смотрел на пляшущий костер и продолжал:

— Или соответствие твоих представлений о жизни самой жизни.

— Это всем известно, — кивнул я, сложив руки на животе. — Хотя правильнее это назвать истинностью, или показателем истины. Ведь истина — это весь мир, вся реальность, вся Вселенная. А то, насколько верны твои представления о ней, называют истинностью. Хотя они неразрывны в своей связи. Поэтому, глупо утверждать, что в споре рождается истина. В споре рождается истинность, то есть понимание или осознание того, что есть на самом деле. По крайней мере, в споре людей.

— Ну да, верно, — согласился Ральтар. — Истина с первого взгляда, кажется простой. Настолько простой, что мало кто желает задумываться о ней. Лишь немногие. Они-то и оставили великие трактаты по философии и всевозможным наукам. Их имена живут в веках. А те, кто смеялся в свое время над ними, обвиняя в заблуждениях и ереси, канули в лету. Их никто не помнит, хотя жили они богато, и жизнь прожили, по их меркам счастливо. Но они прожили короткую жизнь, так как думали лишь о своей короткой жизни. Те, кто думал о вечном — живут вечно.

Я снова замер. Чуть даже рот не открыл. Неужели я живу вечно? Ведь я часто думаю о вечном. Костер неожиданно вздрогнул. Прогоревшая толстая ветка с шорохом опала на угли. Столб искр резво взметнулся ввысь. Тьма встрепенулась, на миг отпрянула, и снова обняла нас. Этот миг вырвал из мрака задумчивое лицо Ральтара. Его взгляд пронзал костер и уносился в вечность. Хотя со стороны он казался пустым и отрешенным. Но не важно, каким был его взгляд. Важно то, что в его глазах отражалось пламя. Жизнь костра, который мы изначально зажгли, стала и нашей жизнью. Уверен — в моих глазах тоже пляшут отблески огня. Ральтар, правда, не обращает на них внимания, но все же видит, когда смотрит на меня.

Я, правда, могу с легкостью погасить их, но зачем? Не верите? Каждый может это сделать. И всего-то — сомкнуть глаза. Причем каждый это делает снова и снова. А однажды делает раз и навсегда…

— Тебе нравится убивать? — внезапно прогремел мой вопрос, хотя я говорил тихо. Ральтар вздрогнул. А ведь он не из робких.

— Мне нравится мое дело, — после паузы сказал он. — Точнее — наше дело. Мне нравится наш образ жизни, наша скрытность, наше Учение. Ведь мы несем благо. Хотя по всем очевидным признакам — это зло.

— Ну а сам момент убийства тебе приятен? — вкрадчиво спросил я.

Он снова задумался. Посмотрел на костер.

— Поэтому мы и стреляем из арбалетов, колем в сердце, травим ядами. Или используем иные способы быстрой смерти. Мы не мучители и палачи — мы холодные расчетливые стражи изначального порядка. Нам важен результат смерти, а не процесс. Если ты имеешь в виду смерть, как процесс, то — нет, мне он не приятен. Но если как воплощение замысла — то да. Ведь то смысл нашего существования.

— И скольких ты уже убил?

— Семьдесят шесть, — равнодушно отметил он.

— Совесть не тяготит?

— Нет.

— Хорошо, — кивнул я. — Было б хуже, если б тяготила.

— Тогда никто из нас не брался б за оружие, — холодно пояснил он. — Мы бы были простыми людьми, терпели б произвол и несправедливость. Или, напротив — творили бы их. А наше место занимал бы кто-то другой.

— Ты в это веришь? — удивился я.

— Конечно, — не задумываясь, высказал Ральтар. — Разве может быть по-другому? Жизнь и существует, пока все силы уравновешены. Есть произвол — найдется и управа. Пусть не в нашем лице — в другом. Но она будет. Ведь если произвол не ограничивать, человек начнет творить все, что угодно. И в итоге он станет всемогущим Творцом. Поэтому, без уравнивающей силы, все были бы безграничными самодурами.

— Значит, Творец — самодур? — изумился я.

— Скорее саморазум, — поправил он. — Самодур от того и зовется самодуром, что изначально совершает глупость. Он не думает о последствиях, когда вершит свое самодурство. Но они наступают, вопреки его наглой самоуверенности, что все с рук сойдет. Самодур лишь мнит себя всемогущим, в то время как истинные силы его ограничены. Все равно, что прыгнуть со скалы и самоуверенно убеждать себя, что не разобьешься.

— Тогда Творец — это смерть? — снова спросил я.

— Не совсем, — покачал он пальцем, — Творец — это тот, кто уверенно прыгнул, но при этом не разбился. Он знал, что не разобьется. Он был уверен в своих силах. А он всегда в них уверен, ведь они действительно безграничны. Хотя доля истины есть и в смерти. Ведь смерть всемогуща в том смысле, что она ждет всякого. Ее переживает все, и не обязательно только живое. Даже камни умирают, обращаясь в пыль. Другое дело — время жизни у каждого свое. Но тут же появляется и понимание вечной жизни. Потому что смерть — лишь преобразование одной сущей формы, в другую. В одном из наших трактатов есть высказывание одного из древних глав Клана: «Вечность играет формами. Формы — есть жизнь. Время — часть вечности, что определяет формы. Вечность слагается из форм». А еще мне понравилось его изречение: «Вечность — орудие Творца. Благодаря ему он всемогущ». Красиво сказал, не правда ли?

Я кивнул. И подумал, что надо будет как-нибудь заглянуть к ним и познакомиться с их трактатами. Кажется, я смогу почерпнуть много интересного из их источников. А вслух я спросил:

— Выходит, ты хотел видеть во мне Творца, обвиняя во всемогуществе?

Он замялся, удивленно поднял брови, затих. И пожал плечами.

— Неплохо бы.

Я проницательно посмотрел на него.

— А сам бы не хотел стать всемогущим?

Он снова задумался. И размышлял долго. А после выдал:

— Я об этом не думал.

— Хорошо, — прервал я размышления. — Но все-таки подумай и скажи мне, Ральтар по имени Тах, чего ты больше всего желаешь?

На миг он растерялся, но вдруг подобрался и довольно сощурился.

— Того же, чего и все Безмолвные.

— Хм, вы все желаете одного? — полюбопытствовал я, принюхиваясь к нему.

Он кивнул. Подтянул осевший сапог, расправил мягкое голенище. И неспешно пояснил:

— Просто наше Учение определяет цель нашего существования.

— И какова она? — не терпелось мне.