Чтение онлайн

— В каком другом месте? — не терпелось ей.

— В очень далеком. Но ныне близком.

— В твоей фантазии? — подалась она ко мне, заглядывая в улыбающиеся глаза.

Я молчал.

— В твоих мыслях? — Тайла прижалась еще ближе.

Я молчал.

— Скажи же…

— Нет, — мягко ответил я.

— Но…а где?

— Не в моих, но в твоих. Мне лишь дано их услышать и воплотить. Но последнее уже зависит от моего желания.

— Ты… ты… ты кто? Бог? — едва слышно выдохнула она, на миг отстранившись. Глаза расширились, из их глубины на меня смотрела хрупкая беззащитная девушка. Однако я видел там свое отражение. Ведь глаза подобны зеркалу. Равно как и каждый человек подобен мне…

— Не так давно ты назвала меня Дьяволом, — с легким укором напомнил я.

— Но… я не знала, — она пристыжено втянула голову в плечи.

— Теперь знаешь, — многообещающе заверил я.

— Так Бог?

Я протяжно зевнул и махнул рукой.

— Зови, как хочешь — не ошибешься. Но и полной истиной то не будет, так как каждый назовет меня по-своему. А слово «Бог» мне не нравится, если честно. Оно тесно связано с религиями. Религии тесно связаны с темной людской массой. Необразованной массой. Они, собственно, и делают ее таковой. Однако мне нравится «Творец». От слова творить, или созидать. Тот, кто созидает что-то и есть Творец. Тот, кто воплощает мечту в жизнь. А если эта мечта приносит благо другим, то это истинный Творец. Творцом может стать каждый. Ты можешь сотворить предмет обихода, приспособление, построить конюшню, дом или замок. Ты можешь сделать сыр, масло, приготовить окорок, рыбу или иную снедь. Или создать произведение искусства. Люди будут восхищаться всем этим, ибо оно несет благо. Ты и есть Творец. Правда, иные станут завидовать. На то они и есть люди. Зачастую их зависть и толкает тебя вперед, чтобы доказать им свое творческое превосходство. Чтобы все смотрели на твое творение с разинутыми ртами и трепетно нашептывали: «как он сумел такое сотворить»? Но самое грандиозное из всех произведений, что мне встречались, есть наш мир. Весь наш огромный мир, и наша жизнь, подчиненная определенным законам и порядкам. А тот, кто сотворил его, и есть истинный Творец. И уподобиться ему может каждый. Ибо каждому дано творить.

Я посмотрел на Тайлу. Она слушала меня очень внимательно. Я продолжал:

— Но ты можешь прибегнуть к легкому способу — не творить ничего, а похитить произведение искусства. Подождать, пока кто-то закончит свою работу, а после прибрать ее к рукам. Сокрыть его от восхищенных глаз. Или продать втихую, получив взамен золото. Вот это и есть зло, потому как ты завладел тем, что не принадлежит тебе, и тем самым принес всем горе, хотя и сам получил радость. Многие склонны так мыслить. Я давно уже разделил людей на творцов и не творцов. Причем подлинных творцов мизерная часть в общей массе. А мне так хочется, чтобы все стали творцами. Чтобы любое, даже самое невероятное желание воплощалось лишь собственными силами, а не за счет кого-то. А если не получается, чтобы не валили вину друг на друга. Хотя, если на тебя перекладывают вину, значит, признают твое могущество. Признают, что все зависит лишь от тебя, а не от кого-то. Признают в тебе частицу Творца, в то время как сами ее лишаются. Поэтому, милая Тайла, мечтай, твори и оберегай мечту. И постоянно учись, как это делать. Все мечтают, но немногие творят. А из тех, кто творит, мало кто оберегает мечту. Будь хозяином своей мечты. Или отцом ее. А ведь это, действительно, как забота о ребенке. Пока он мал, он слаб, и не может противостоять жестокостям. Он слаб телом, и слаб духом, и нуждается в защите. Поэтому его надлежит защищать, пока он не вырос и не окреп. А после он уже сам станет заботиться о тебе, и не даст в обиду. Но это если правильно воспитать.

— Я поняла! — воскликнула она. — Ты и есть оберегатель мечты.

— Зови, как хочешь, — ввернул я избитую фразу.

— Или воспитатель мечты, — запрокинув голову, перечисляла она.

— Пусть так.

— Нет, ты Хранитель мечты!

— Такое мне по душе. Что еще?

— Или Хранитель грез.

— Почти то же самое.

— Страж порядка, и Владыка хаоса.

— О, уже интереснее. Еще?

— Призрак прошлого и тень будущего.

— Как мы умеем!

— Удильщик мысли и кулинар ее плоти.

— Хм, о таком я еще не думал. Похвально.

— А еще ненасытный извращенный гурман.

— Ну… все кушать хотят. Особенно, когда вкусно пахнет.

— Словом… ты — это ты.

— Да, я таков! — польщенно отозвался я и искренне заулыбался.

Мы долго лежали, и тихо говорили, а ночь беспомощно отступала под натиском армии света, идущей с востока. Гора, разумеется, исчезла, но не сразу — я позволил юной красавице полюбоваться видом своих грез. Когда еще она увидит такое? Когда она еще встретит того, кто так легко сможет воплотить даже самую несбыточную мечту? Мне стал очень мил и близок ее счастливый смех. Он лился слаще всякой музыки, и ласкал мой обостренный слух. Мне стал приятен блеск ее глаз, в которых уже ярче разгорался тот самый огонек ее первой любви. И хоть она давно как миновала, но огонек был искренним, теплым и приятным. Да, мне чужды человеческие блага, и порой приятно то, что вам всем омерзительно, но она… она мне доставляла удовольствие. И не своим роскошным телом, хотя владеть им было неописуемо приятно. Не своими хвалебными речами, пусть до краев наполненными искренностью. И даже не мудростью и знаниями теми, что черпал я в ней.

Но своей искренней любовью.

Она снова обняла меня и впилась поцелуем в тонкие бескровные губы. И чего она во мне нашла? Сам страшен и противен, жутко опасен и кровожаден. С тем же успехом можно целовать холодного и скользкого крокодила.

— Я люблю тебя, — она снова заглянула мне в лицо.

Я покачал головой, откинулся на траву, и раскинул руки.

— Я ведаю о многом, но до сих пор не ведаю, откуда в вас рождается любовь. Многие говорят — из сердца, другие — из души, третьи — от ума, четвертые — от Творца. Затем все начинают спорить, доказывать свою правоту, конфликтовать и враждовать. Ненавидеть друг друга. И даже воевать. Вот и вся любовь. Но она есть. Даже для тех, кто не верит в нее, но мечтает. В мечтах своих он желает быть любимым и любить. А неверием своим он лишь подчеркивает слабость свою, и невозможность воплотить мечту в жизнь. Хуже всего, когда нет такой мечты. Нет устремлений, нет пожеланий. Тогда это мертвый человек.

— Мертвых людей не бывает, — сказала она. — Он либо человек, либо мертвец.

— Еще как бывает, — состроил я жуткую гримасу. (С моими чертами лица и клыками у меня здорово выходит). — Ты не видала оживших покойников? Или легенд не слыхала о зомби? Запомни, Тайла, если есть легенда или миф, то есть, или был первоисточник. Другое дело, с течением времени искажается смысл. Но изначально существовало то, о чем впоследствии сложили легенду.

— Так легенда и есть вымысел, — настойчиво заявила она.

— Нет более правды, чем вымысел, — с такой же мягкой настойчивостью парировал я. — Правда — это вымысел, воплощенный в жизнь. Понимаешь меня? Это реализованная мысль.

— Ну как же? — надулись ее пухлые губки. — Вот смотри. Сейчас встанет солнце, и люди пойдут по улицам. И найдут там зверски растерзанные тела. И клочья моей одежды. Ты знаешь, сколько легенд насочиняют?

— Много.

— Вот видишь? Но истина — вот она, — ее пальчик довольно сильно ткнул меня в бок.

— Это твоя истина, — поправил я. — Но ты единственна. А те люди насочиняют легенд, и поверят в них. И до конца дней будут считать их истиной. И всю жизнь спорить. Кто посильнее — выдвинет свою легенду, и заставит поверить других. И сделает так, что эта легенда станет для него выгодной. Страх, кстати, очень выгоден. Многие религии основаны на страхе — страхе перед грехом. Хотя то страх невежд перед сведущими, которые, в свою очередь, грешат без страха. Грех же есть вымысел определенных людей, кто жаждал когда-то поселить его в умах других. Немногие задумываются, что грехи основаны на первейших потребностях, без которых человек попросту жить не может. Тем самым религии, использующие понятие «греха» хитростью приковывают людей к себе. Живешь — значит уже грешишь. Грешишь — значит не на пути истинном! Иди к нам, и мы избавим тебя от греха… ха, ха, ха!

Я расхохотался, да так, что Тайла испуганно отползла от меня на шаг. Я обнял ее и решительно вернул на место. Она не сопротивлялась. Понимала — бесполезно. Да и не хотела она, если честно. У нее осталось лишь одно желание — быть рядом со мной. Я бережно погладил ее по голове, снова заглянул в большие карие глаза. Улыбнулся, и тихо продолжал:

— Лишь мера определяет грань, злоупотребив которой грех действительно начинает вредить. Грех — это предупреждение. Или указатель на пути, который гласит, что идти дальше опасно. Действительно, идти дальше может быть опасно, однако лишь для невежд. Знающему всегда распахнуты все двери. Вот и ставят указатели зачастую те, кто не хочет пускать дальше несведущих. Вот и ходят доверчивые слову люди теми путями, по которым привыкли ходить. Путями, которые кто-то начертал для них, назвав единственными и правильными. И, разумеется, не подвластными осмыслению и тем более оспариванию. Бывает, находятся любопытные смельчаки, что пренебрегают запретом. Но их, как правило, наказывают доверчивые люди. Ибо такие наглецы своим поведением подрывают все их представления о вере. К тому же они рискуют узнать тайну, о которой молчат те, кто поставил запретные надписи. Ведь эта тайна дает власть над всеми доверчивыми. Хотя сами они безгранично счастливы лишь потому, что не ведают этой тайны. В этом, кстати, кроется обоюдная польза любой религии. Одни владеют тайной и счастливы, другие не ведают ее и тоже счастливы. Печальны лишь те, кто жаждет познания. Но если они сильны и упорны, то их жажда рано или поздно удовлетворится. Словом, вера — серьезное орудие в опытных руках, и смертоносное в неопытных. Не удивлюсь, если найдется тот, кто станет пугать горожан, и… скажем, введет налог по сбору средств на поимку убийцы, который разорвал тела грабителей. Или сошлется на усиление стражи. Или еще что-нибудь. Начнет собирать дань. И станут платить ее все. Иные засомневаются, скажут, мол, собака всех растерзала, или волк. Третьи свалят все на зверя заморского, или на чудище неведомое. Но найдутся и смельчаки — весельчаки. И они скажут, что тех шестерых разорвало от смеха. Такие, кстати, мне очень по нраву. Те, кто всегда смеются над реальностью, тем самым приукрашая ее. Да, у истины столько же ликов, сколько и умов, пытающихся ее понять. Равно как и смыслов жизни столько же. Все они есть отражения первоисточника. Пусть искаженные.

— Но если появишься ты, то они осознают, что были неправы, — гордо огласила предрассветный сумрак Тайла. — И сразу весь вымысел рухнет, а правда восторжествует.

— А я и не собираюсь появляться, — осадил я замечтавшуюся девушку.

— Тогда я расскажу о тебе, — решительно выпалила она, пристукнув кулачком по листьям.

— Тебе не поверят, — раздался мой тяжелый выдох.

— А если я все детально опишу и докажу? — не унималась Тайла. — Покажу им куски платья. Приведу свидетелей из таверны. Они расскажут, как ты сидел там. Затем, как мы покинули заведение, а за нами следом вышли те шестеро. Ты думаешь, у них нет более сообщников? Да взять хотя бы хозяина. Тогда ведь мне поверят?

Я спокойно взирал на нее. Она сияла от гордости и собственной сообразительности. Это радует, так как девушка мыслит. Она пытается глубже проникнуть в суть происходящего. Но вот глубина проникновения все же ограничена ее умственными способностями. Да, она права, но лишь до определенного момента. Я ласково посмотрел на нее. Она ожидающе замерла. Я осторожно погладил ее по голове.

— Вряд ли тебе поверят, Тайла. Но зато обвинят во всем. Это, кстати, укрепит доверие к вашей религии в лице инквизиции, которая выдвинет обвинение. Тебя будут долго и зверски пытать. А после сожгут, как ведьму. За что? За то, что снюхалась с нечистой силой. Иначе и не назовешь. А как иначе может объяснить простое человеческое сознанье это происшествие? Ведь все, что неподвластно пониманию, но ужасное по виду, люди склонны причислять к нечистой силе. Ведь так? Особенно религиозные люди, свято верящие чужому мнению?