Изобилие
Шрифт:
– Уху, уху, – кивал головой дед Саша, – тащут, всё тащут, пакостят. Вот у Валерки раз свинью зарезали прям в сарае. Зашел утром-то, а там потроха одни…
Николай Иванович слушал, слушал, и удивление все разрасталось. Люди говорили так спокойно и смиренно, что, казалось, говорят они о давнишнем граде, который когда-то повыбил у них помидоры, или о буре, снесшей шифер с крыш. «Тащут, тащут… у всех тащут… все тащут, пакостят…» Прожив в деревне больше двух недель, Николай Иванович столкнулся неожиданно с чем-то черным, противным, гадко пахнущим, и оно грозило отравить, изуродовать ему и его семье жизнь в этой внешне благополучной, живописной деревне, где он, после почти пятидесяти лет жизни, как вдруг оказалось – на «чужой земле», мечтал завести крепкое хозяйство, построить просторную избу, обеспечить детям будущее, зарабатывая разведением животины и выращиванием овощей (дети в институт поступят в городе, который отсюда в полста километрах), а себе и жене подготовить тихую, безбедную старость. Теперь же нужно было бороться с невидимым, страшным, огромным, с этим – Тащут-Пакостят. Он приходит и уносит: сегодня аккумулятор, завтра кроликов, послезавтра забирается в дом и становится в нем хозяином.
С первым же автобусом Николай Иванович отправился в город, взяв все имеющиеся деньги. Не за аккумулятором он поехал, а решил раздобыть оружие.
1995 г.
Сеанс
Удачно миную вахту. Старухи-вахтерши в будочке нет, вместо нее сидят девки с желтыми крашеными волосами, в домашних халатишках, линялых и изношенных. Пощупали меня глазами и зашептались, захихикали вслед.
Поднимаюсь на третий этаж. Длинный, сумрачный коридор, стены покрашены синей краской, в конце коридора панель с грациозно изогнувшимся мозаичным трубачом. Из комнат – унылая разноголосица баянов, кларнетов, гитар. Обычный вечер в музучилищном общежитии.
Стучусь в дверь триста второй.
– Да-а! – голос с той стороны.
Вхожу. За столом Анька, Ленка и Оксанка – все обитательницы этой комнатки. Что-то едят.
– Привет, – говорю я.
– Привет, – отвечает самая бойкая, Ленка, – проходи, раздевайся.
Снимаю куртку, шапку, разуваюсь. Сажусь на ближайшую кровать.
– Будешь есть? Но у нас картофан, как всегда.
– Нет, спасибо.
– Как хочешь.
Я достал сигареты, спички, закурил.
– Рассказывай, – говорит Ленка, мощная деревенская девка с обычными желтыми волосами и в обычном выцветшем халате.
– На улице очень холодно и падают снежинки, – начинаю я.
– Да-а?
– Да. А на перекрестке, где сорок пятый магазин, сбили мужчину «Нивой». Я видел, давал показания… В двадцать третьем продают красивые яблоки. Хотел купить, но денег, сами понимаете… Вчера открылась выставка в галерее, написал заметку. Может, на кило дадут гонорара…
Ленка жует и кивает, Анька просто жует. Сейчас они пожрут и уйдут. Мы с Оксанкой останемся одни. У Оксанки серые, натурального цвета волосы, она маленькая и худая, любит молчать. Вечно грустные, большие глаза.
Мы с ней познакомились в начале сентября. Я шел, одинокий и больной от безысходности, курил, прятал лицо от ветра. И она идет навстречу и спрашивает тихо: «Извините, закурить не будет?» Я посмотрел на ее волосы, на грустное лицо и ответил: «Может, вместе покурим?» Потом мы сидели на берегу, на трубе, по которой стекают в протоку Енисея фекальные воды, курили. Потом я проводил ее до общаги. С тех пор я часто прихожу, чтобы побыть с ней.
Доели. Ленка сгребла посуду на край стола, сказала Аньке:
– Ладно, пошли телик смотреть, а они пусть тут свой посмотрят. Ха-ха!
Наконец-то их нет.
Оксанка на табуретке, почти напротив меня; ножки тоненькие, слабенькое тельце под халатом, бледное, с несколькими прыщами лицо, серые волосы. Не спеша закуриваем, она готова.
– Сегодня был в театре, пьесу вернули. Говорят, что вообще-то лучшее, что к ним приносили, но… актера такого нет, чтобы сыграл как надо. Ха! Да? Говорят – в Москву посылай, по театрам, там такое пойдет. Нда-а… Пойдет… Знаешь, даже спросили заботливо так, сколько я над ней работал. Три месяца. Нда-а, три месяца… А они знают, сколько я в нее вбухал?! Всего себя выдавил… Короче, вот она, в пакете, теперь что хочешь с ней, то и делай. – Разволновался я, закурил новую сигарету. – С записью опять облом. На этот раз пульт увезли куда-то. Интересно даже, сколько это еще может так продолжаться! Тупик… Всем просто плевать, понимаешь? Мы, может быть, в сто раз лучше всех этих «ДДТ», «Чайфов», а вот живем здесь, где даже не понимают… так и сдохнем. А ведь есть, есть что сказать! Мне же скоро двадцать пять. Вдумайся – двадцать пять! Лермонтов уже «Героя…» опубликовал, а я? Я, может, пять подобных «Героев…» создал, только кому они нужны? В Москву слать? Ха-ха! Вот эти рассказики в местной газетенке, вот и все, что есть реально. Статейки… Я могу большее. Могу, хочу большего! Понимаешь, нет? Полтора года альманах выпускал, один, на печатной машинке, через копирку… Просил, давайте по-нормальному, хоть на ксероксе! Деньги, деньги… А альманах хвалили… Устал я, бросил – и никому ничего, как бы и не было… «Пей водку, – вот и все, что тебе предлагают. – Пей и не лезь». Вот и все…
Уже не раз и не два говорил я Оксанке подобное, она всегда слушает молча, глядя в пол. И в следующий раз будет слушать точно так же.
– …Блин, может, действительно, все сжечь к чертям собачьим, забыть и запить? Пусть порадуются. А? Что посоветуешь?
Я знаю, кто-то говорит подобное женам, подругам, детям, собакам, куклам, а я – вот ей. И постепенно мне становится легче, я снова наполняюсь жизнью и силой, я снова готов писать, пробивать свою группу, просить, надеяться. Ведь она, она верит в меня, хотя и молчит, глядит в пол своими большими глазами. Нет, я добьюсь, я обрадую ее, докажу…
– Вот им, Оксанка! Видели это?! Они все поймут, придет время!.. Да мне просто жалко их, они же – зомби, стадо мертвых!.. Что им какая-то пьеса, песенка, картинка?! Им вдолбили что-то в их тесные черепушки, и теперь они ходят… Нет, я порасшибаю их бошки, они прозреют. Просто надо работать, Оксанка, понимаешь, надо работать! Они потом сами завопят: «Какой человек жил среди нас! В нашем городишке убогом. Да как же мы раньше могли оттолкнуть его?!» Ха-ха-ха!.. Нет, вот им! Я их пробью! Надо работать…
И вскоре я иду по освещенной фонарями улице, осыпаемый снегом, дышу полной грудью, в голове новые идеи, сюжеты, планы. Все сначала. Сеанс окончен.
1995 г.
Праздник
– Бутылку «Асланова» будьте любезны!..
В моем голосе были радость предстоящего удовольствия и гордость, что покупаю вот не как обычно самую дешевую «Русскую» за десять пятьсот, а добротную, вкусную водку.
За спиной Андрей, а возле него две симпатичные девушки, с которыми только что познакомились и надеемся клево поторчать до утра.
– Не получится, – буркнул продавец внутри киоска, ткнул пальцем в прикрепленный к стеклу лист бумаги.
«По распоряжению главы администрации Н. В. Реброва спиртные и алкогольные напитки продавать запрещается с пятнадцати часов двенадцатого июня до восьми часов тринадцатого июня».
– Что за идиотство! Сегодня же праздник…