Чтение онлайн

Короли Французский, Нидерландский и Саксонский почтили русского полководца пожалованием ему высших степеней своих орденов: Св. Людовика, Вильгельма и Св. Генриха; принц-регент Великобритании прислал ему орден Бани 1-го класса, а город Лондон препроводил драгоценную шпагу, украшенную алмазами.

В исходе 1815 и в начале 1816 года наши войска, исключая оставленного во Франции корпуса графа Воронцова, возвратились в свои границы, а в 1816 году Барклай де Толли перевел главную свою квартиру в Могилев на Днепре. Здесь провел он два года, неусыпно заботясь о благоустройстве вверенных ему войск, а между тем силы его видимо приходили в большее и большее изнурение.

В начале 1818 года, быв на короткое время в Петербурге, он испросил себе отпуск в Германию, надеясь, что употребление тамошних минеральных вод принесет ему, если не совершенное исцеление, то по крайней мере ощутительную пользу, но ожидания его не исполнились. Не доехав до места, он скончался, 14 мая, в Инстербурге, близ Кенигсберга, на пятьдесят седьмом году своей деятельной и славной, благу Отечества посвященной жизни.

Тело его было привезено в Лифляндию и похоронено в Бекгофе, где над ним, овдовевшей супругой, впоследствии было воздвигнуто великолепное надгробие. Император Александр обратил ей в ежегодную пенсию весь оклад покойного, составлявший 85 тысяч рублей ассигнациями, и предназначил соорудить в честь ему памятник. Исполнение этой последней мысли состоялось уже в царствование императора Николая Павловича.

Барклай де Толли женился, будучи штаб, офицером, на эстляндской дворянке Елене Ивановне фон Смиттен. Она была с 1809 года Кавалерственной Дамой ордена Св. Екатерины, а с 1814 года статс-дамою, и скончалась через десять лет после своего знаменитого супруга.

Находящийся в живых сын Барклая де Толли, князь Эрнест Магнус, бывший флигель-адъютантом императора Александра, оставил службу в чине полковника. Из родных братьев князя Михаила Богдановича, младший, Андрей Богданович, умер в 1805 году, майором конно-артиллерии, а старший, Иван Богданович, состоявший в свите его императорского величества, скончался в 1819 году, в чине инженер-генерал-майора и в звании председателя комитета об устройстве финляндских укреплений.

Заслуги князя Михаила Богдановича были почтены и за пределами гроба. Выше мы видели, что он был долгое время шефом 3-го егерского полка, впоследствии, за подвиги в войне 1812, 1813 и 1814 годов, переименованного в 3-й гренадерский егерский, а потом во 2-й карабинерный. Царствующий государь император Николай Павлович, желая увековечить в потомстве и в рядах Русской армии имена знаменитых наших полководцев: Румянцева, Суворова, Кутузова и Барклая де Толли, высочайшим приказом от 17 августа 1826 года, повелел, чтобы полки, некогда имевшие этих знаменитых мужей своими шефами, приняли навсегда их названия.

При этом случае бывшему 2-му карабинерному полку присвоено было наименование карабинерного фельдмаршала князя Барклая де Толли. Сверх этого, сыновьям двоюродного брата фельдмаршала, бывшего рижского бургомистра Августа Вильгельма Барклая де Толли, пожаловано было, в 1827 году, дворянское достоинство, и в честь самого фельдмаршала сооружены два памятника: один в Санкт-Петербурге, на площади Казанского собора, рядом с памятником Кутузову, а другой – в Дерпте.

Последний из памятников воздвигнут на сумму, пожертвованную войсками Русской армии, служившими под начальством Барклая в 1812, 1813, 1814 и 1815 годах. Она была собрана почти вслед за его кончиной и первоначально простиралась до 10-ти тысяч рублей серебром, возросших впоследствии, с процентами, до 23-х тысяч.

Князь Барклай де Толли был высокого роста; имел продолговатое, бледное лицо; открытый, лоснящийся лоб, верхнюю часть головы без волос, и носил бакенбарды. Поступь его и все приемы выражали важность и необыкновенное хладнокровие, и вся наружность его, с первого взгляда внушавшая к нему уважение и доверие, являла в нем человека, созданного предводить войсками.

В первые два-три года после полученной под Прейсиш-Эйлау раны, он постоянно носил правую руку на перевязи из черной тафты и впоследствии хотя не употреблял ее, но всегда имел привычку поддерживать раненую свою руку здоровою, как он изображен и на портрете, во весь рост, в Военной галерее Зимнего дворца. Спокойствие духа никогда ему не изменяло, и в пылу битвы он распоряжался точно так, как бы это было в мирное время, в безопасном месте, не обращая никакого внимания на неприятельские выстрелы.

Бесстрашие его не знало пределов. В обращении с равными он бывал всегда вежлив и обходителен, но ни с кем близко не дружился; с подчиненными, от высших до нижних чинов, был кроток и ласков; никогда, ни в каком случае, не употреблял оскорбительных и бранных выражений, и всегда настоятельно требовал, чтобы до солдата доходило все ему следуемое. Отличительную черту его характера составляла признательность к лицам, способствовавшим его возвышению.

Глубоко уважая память своего бывшего начальника, принца Ангальт-Бернбургского, он всегда, во всех походах, имел с собой полученную от него шпагу, равно как и миниатюрный его портрет, который обыкновенно вешал над своей постелью. Обладая обширными познаниями в военном искусстве, он любил заниматься и обогащать себя новыми сведениями; вел жизнь весьма строгую и умеренную; не дозволял себе ни в чем излишества, убегал больших обществ, не любил карточной игры и, взыскательный к себе, снисходил к слабостям других, если они не выходили из границ приличия и законов.

В домашнем хозяйстве его заметна была бережливость, что надобно приписывать: сперва ограниченности средств, продолжавшейся до самого того времени, когда он был назначен главнокомандующим и генерал-губернатором в Финляндии, а потом привычке.

Ему много ставили в вину, что он, уступая влиянию своей супруги, окружал себя, по большей части, своими и ее единоземцами, уроженцами Остзейских губерний, и предоставлял им случай к отличиям; но если бы упрек этот и имел основание, то надобно сознаться, что, из всех покровительствованных Барклаем, едва ли нашлись такие, которые своей службой не оправдали его покровительства.

Солдаты уважали Барклая за его необычайную храбрость, правоту и заботливость об их нуждах, но, при всех этих достоинствах, он не мог быть, как справедливо выражается о нем в своих «Воспоминаниях» Ф. В. Булгарин, «народным или популярным начальником, потому что не имел тех Славянских качеств, которые восхищают Русского солдата и даже офицера: именно веселости, шутливости, живости, и не любил наших родных: авось и как-нибудь».

«Быстрые порывы храбрости, – читаем там же, – он старался умерять, зная, что они могут повесть к гибели, и приучал солдат к стойкости и хладнокровному мужеству. За нарушение военной дисциплины, за обиды жителей и за ослушание он был неумолим. Он вел войско в сражение не как на пир, но как на молитву, и требовал от воинов важности и обдуманности в деле чести, славы и пользы Отечества».

Приводим эти слова потому, что с ними совершенно согласны все, близко знавшие Барклая де Толли. «Быть верным своему долгу, – говорит именитый сподвижник Барклая, принц Евгений Вюртембергский, – вот постоянное стремление этого мужа; однако он приобрел не много друзей между русскими, потому что им не нравились всегда отличавшие его холодность и важность.

Высшие военные соображения Барклая де Толли всякий объяснял по-своему; но чего, без явной несправедливости, не могли отнять от него даже самые ожесточенные его противники, это были хладнокровие и осмотрительность в минуты опасности, непоколебимое терпение и примерный порядок, как в делах письменных, так и по всем частям строевого управления. Нельзя также не почтить в нем бессмертной заслуги, которую оказал для России образ его действий, в первое, самое тяжкое время войны 1812 года; впоследствии, при благоприятнейших обстоятельствах, поведший к таким результатам, огромнее которых ничего не представляют военные летописи».

Барклай де Толли, это высокое, светлое, благородное лицо в нашей военной истории, заслуживает места в ряде отличнейших полководцев не только России, но и всей Европы. Много ошибаются те, которые думают, что, платя должную дань Барклаю за последнюю Отечественную войну, неизбежно будет набросить тень на действия Кутузова, и, наоборот, что, оценивая по справедливости бессмертные заслуги Кутузова, нельзя обойтись без умаления заслуг и достоинств Барклая.