Изъято при обыске
Шрифт:
Задала бы Юлия ему свои вопросы, высказала бы свое мнение об этом человеке, если бы ей еще раз дали слово.
Но слова ей больше не дали. Проголосовав за выговор, попросили ее выйти в соседнюю комнату.
Двойная дверь не помешала Юлии слышать, как, уже без нее, "трясли" директора и Савчука.
Было так же предложено и решено послать в школу новую комиссию, чтобы проверить работу администрации и принять действенные меры по улучшению нравственного климата в учебном заведении.
— Ура! — хотелось крикнуть Юлии, но она сдержалась, ловя на себе уважительные, сочувственные взгляды секретарей-машинисток, которые слышали, конечно, все, что говорилось на заседании бюро…
***
Домой Юлия ехала в самом радужном настроении. В поезде она не препиралась больше с Савчуком. Теперь, когда он оказался разбитым, мстить ему (она считала) значило унижаться. Мстить следует, наверное, только сильным врагам. Она вежливо разговаривала со всеми, играла в домино…
Так же, все вместе, будто бы одна дружная компания, вышли из вагона, сели в "победу", которую горком прислал за секретарями. Опускаясь на мягкое сидение, Юлия не выдержала, ехидно заметила:
— После бесчестья — такая честь.
— А разве кончилось оно? — не пожелал признать свое поражение Савчук.
— Ого! Учтите! Ко мне чужая грязь не пристает!
Зашумел мотор, автомобиль помчался по шоссе. Стекла в салоне были опущены, ветер хозяйничал: разлохматил редкий чуб Савчука, спутал густые, золотистые кудри Юлии. Она глядела на себя в смотровое зеркальце: лицо горит, глаза гордо светятся.
Савчук злился. Чем ближе подъезжал он к родному району, тем сильнее разбирало его. Все его раздражало: и ветер, и весеннее солнце, бьющее в глаза, и особенно легковые машины частников, обгоняющие горкомовскую "победу".
— Хорошо катаются, а чем они питаются? А ну-ка! Прочти им лекцию о культуре поведения! — приказал он шоферу.
Юлия сперва не поняла, что он имел в виду. Но скоро все прояснилось. Шофер нажал на какую-то кнопку — протяжно сигналя, автомобиль вихрем стал обгонять одного частника за другим.
"Фу, мелочный карьерист! Несчастный завистник!" — подумала Юлия. Достала бумагу и принялась записывать впечатления от поездки.
"Победа" остановилась почти у дома Юлии, на площади. Город готовился к весенней эстафете.
— Посмотрите, Железногорск нас встретил флагами! — выпрыгивая из машины, воскликнула Юлия. Она помчалась домой, не поблагодарив за услугу. Уже на лестнице спохватилась и радостно захохотала.
После всего пережитого она не утратила еще способности смеяться. Чувствовала себя парящей высоко в небе. О том, чтобы Юлия взлетела еще выше, позаботился все тот же человек, Николай Павлович Воронов, мечтающий так защитить ее, чтобы надолго оградить от всяческих нападок. Так высоко поднять, чтобы она стала недосягаемой для своих недоброжелателей.
Как-то раз сказал он ей:
— Напиши о себе. Все, что с тобой было, изложи коротенько. Не спрашивая, зачем это ему нужно, она выполнила его просьбу. И вот из этого что вышло… Но прежде чем начать об этом рассказ, то есть следующую главу, к этой надо добавить еще несколько строк. И вот каких. Осмысливая всю силу своего влияния на Юлию, Воронов относился к ней не только как к человеку, но и как к собственному творению. Нашел подходящий материал и лепил из него то, что должно было, как ему казалось, получиться. И то, что получалось, лично ему так нравилось, что задумал он и другим показать наконец свое "произведение"…
***
Из дневника Юлии.
— Тебя вызывают в горком. Срочно, — деловито сообщила Капа, специально посланная ко мне домой. На лице ее я не заметила ни малейшего признака недовольства тем, что ее гоняют с поручениями к обыкновенным смертным, нечиновным людям. Но не было в ее глазах и простой, дружеской улыбки, которая говорила бы: "Приходится"… Серьезно, с достоинством держалась секретарь директора, будто исполняла насущные, необходимые миру обязанности.
— Пройди, Капа, предложила я, размышляя, зачем бы это вдруг я так срочно кому-то понадобилась.
— Нет, не могу. Я на работе.
— Да скажи хоть, зачем меня приглашают.
— Съездишь, узнаешь.
— В этом я не сомневаюсь…
Конечно, я чувствовала, что приехал корреспондент какой-нибудь газеты. Но это было так желательно, что боязно было в это поверить. А вдруг ошибешься? И все же это было именно так.
В кабинете секретаря горкома комсомола дожидался меня корреспондент. Но какой газеты? "Комсомольской правды"!
Вот это да! Думала ли я когда-либо, что буду иметь дело с самой Москвой! Нет. Я успела только поразиться, когда услышала предупреждение секретаря-машинистки, с откровенным уважением взглянувшей на меня, и вошла в кабинет секретаря.
И прежде чем успела я со своей моментальной фантазией нарисовать себе портрет корреспондента, как увидела его самого. И когда увидела, то разочаровалась, даже несколько оскорбилась за "Комсомолку". Таким он показался мне невзрачным, с какими-то неопределенными чертами лица, словно они были из студня.
Волосы редкие, жалко-рыжего цвета. Вдобавок ко всему рядом с ним у стола стояла клюшечка.
"Ой, ой, ой, — чуть не взмолилась я вслух, — но тут же одернула себя. — Давно ли внешность человека стала для тебя главным в его оценке?! Стыдись!
Меня встретили почтительно. Пожали руку. Агапов, высокий и прямой, весь отглаженный, черно-белый, вычищенный, пододвинул мне кресло и вышел, чтобы не мешать нашей беседе с корреспондентом.
Корреспондент заговорил со мною так, будто со дня моего рождения он меня знает и следит за каждым моим шагом. На свои вопросы ко мне он то и дело отвечал сам и отвечал верно. Ему известны были уже не только все происшедшие события, но даже все мои чувства, переживания, мысли. И это тогда, когда он увидел меня впервые! И мне, как никогда, стало ясно, что в моем городе не понимали меня лишь потому, что не хотели понять.
Но все-таки я не настолько была на седьмом небе от счастья, чтобы не догадаться, что так легко разобрался во мне не благодаря своей гениальности, а потому, что не раз, наверное, сталкивался с подобными мне. Вероятно, такие, как я, хоть и не часто, но все же встречаются. Пришло время, когда дозволено таких людей понять, вот меня и поняли…
Но то, что он меня заранее "вычислил", ничуть меня не радовало. Даже сердило: судит обо мне не как о человеке, а как о представителе какого-то вида растительности.