Изъято при обыске
Шрифт:
Как по четвергам, когда, кроме нее, никого из учителей в школе нет, сидит в каком-нибудь классе целый день без обеда, занимается дополнительно, хотя за эту работу ей вообще ни копейки не платят.
Как ходит по заводу, по цехам, ругается с начальниками, требуя, чтобы они создавали условия для тех рабочих, кто посещает школу. Как чуть ли не волоком тащит из дома в класс каждого, кто вздумает бросить учебу…
Картины, одна за другой, вскипают в сердце. И она не верит, не может поверить, что с трибуны говорят о ней. Но слышит свою фамилию и сердце разрывается от обиды. Чтобы не расплакаться, пишет какие-то буквы на белой корочке блокнота. Пытается прочитать написанное, но не может…
На трибуне секретарь райкома комсомола, о котором молодежь говорит, что с комсомольской работы он уйдет прямо на пенсию. Юлия знакома с ним лично. За несколько дней до конференции вызывал он ее к себе в кабинет, велел сочинить стихотворные поздравления лучшим комсомольцам района. Но она этих комсомольцев в глаза не видела. И вообще не получались у нее стихи по заказу…
И вот он стоит лицом к залу, худой, с помятым лицом, в костюме цвета ржавчины. Улыбается-то злорадно (в адрес какой-то подозрительной личности, Русановой), то подобострастно — в адрес сидящих в зале (они же должны будут сегодня вновь избрать его секретарем). Отвешивает, вытягивая в сторону шею, угодливо изгибаясь, поклоны президиуму.
— Товарищи! Теперь я кое-что понял. Русанова начинающий поэт. Я просил ее три дня тому назад набросать приветствие комсомольской конференции. Вам, товарищи. А она, представьте себе, отказалась. Сейчас только я понял, почему. Она, наверное, ждала, что я предложу ей гонорар. А я, глупый, не догадался.
Гул возмущения корыстолюбивой Русановой прокатился по залу. Точно дернулся состав с камнями. От этого толчка слетели с ресниц две слезинки, и Юлия смогла наконец разобрать написанное ею на корочке блокнота слово. Янтарь. Красивое, звучное слово.
"Янтарь, янтарь, янтарь!" — твердит она в уме, чтобы вытеснить из головы то, что говорят с трибуны.
"Янтарь, янтарь, янтарь!" — изо всех сил сжимает она веки, чтобы слезы не просачивались. Но они просачиваются, просачиваются, выдают ее слабость тем, кто причиняет ей боль…
Кто-то тронул ее за руку:
— Успокойтесь. Не надо. Хамы! Как они смеют так поносить человека, о котором ничего не знают?! Плюньте! (Через некоторое время Юлия узнала, что утешал ее случайно оказавшийся в зале рядом с нею знаменитый сталевар, Герой социалистического труда Захаров. Встал на ее сторону, успокаивал, но с трибуны сказать то, что шептал ей на ухо, не посмел).
— Подумайте! — вещает следующий оратор. — Русанова по пять часов готовиться к одному уроку. Сколько же времени тогда надо ученику, чтобы приготовиться к пяти урокам?
— Дурак! — чуть не закричала Юлия на весь зал. И закричала бы, если бы не чувствовала, что после этого зарыдает в голос.
"Янтарь, янтарь, янтарь"… Когда же перестанет дергаться состав с камнями?! С трибуны доносится:
Долой ее из ВЛКСМ! Таким не место в комсомоле!
Состав пустили под откос. Мгновение — невыносимая боль. Провал…
Несколько дней ее как будто не было в живых. Она не видела никого и ничего. Ни о чем не думала, ничего не вспоминала. Ни с кем не обсуждала случившееся. Ходила на уроки, что-то говорила, что-то задавала на дом, но тут же все забывала…
Теперь зададим вопрос: ожидала ли она таких последствий своего выступления? Конечно, нет. Всю ночь перед конференцией плохо спала, то и дело просыпалась, чтобы записать приходившие ей в голову мысли. И была так занята, сосредоточена на том, что ей надо будет сказать, так хотела открыть людям глаза на то, что делается в школе, к чему работающие там много лет учителя присмотрелись и притерлись, так хотела своим коллегам помочь, несмотря на то, что они ее и близко к себе не подпускали, что даже не задумывалась и не беспокоилась о том, какая будет реакция делегатов конференции на ее сообщение. Не лишенная честолюбия, она, конечно, волновалась — в предвкушении успеха, аплодисментов… Но была слишком уверенной в себе, здоровой физически и морально, чтобы чего-то там опасаться. В этом городе она выросла, здесь была как бы дома и не боялась ничего. Перед большими аудиториями стала выступать очень рано, с седьмого класса. Лишь только вступила в комсомол, когда училась еще в женской школе, пока жила с семьей на левом берегу Урала в бараке, на первой же для нее районной комсомольской конференции влезла на трибуну и стала рассказывать о том, как живут люди в бараках, где очень длинные и темные коридоры, где очень много комнат и в каждой по семье, где бесчисленное множество детей, где море пьяниц и часто случаются драки, чуть ли не каждый день… Рассказывая все это в подробностях, открывая в себе способность легко и просто владеть устной речью, она призывала усилить воспитательную работу среди населения трудового поселка.
Ее выступление озадачило президиум. Но тогда юного оратора никто не клеймил, не склонял ее имя. Похлопали нерешительно — вот и вся история…
В институте выступила уже на прощание, слава богу, после распределения, а если бы до — запичужили бы в тьмутаракань, туда, где, выражаясь языком молодых преподавателей вуза, такая требовательная к себе, за один год сгорела бы…
Что же на этот раз она критиковала, в вузе?
То, что всеобщей любимице, преподавательнице литературы Е.Л.Лозовской не дают защитить кандидатскую (лишь потому что она еврейка — это понятно было всем). Когда Юлия стала говорить о ней, зал чуть ли не взорвался от оваций.
Упомянула она и другого преподавателя, которого все студентки ненавидели за то, что он, не стыдясь седин и красного своего носа, сватался к каждой второй, обещая за согласие выйти за него, вознаградить тем, что было в его силах — протолкнуть в науку… Как и следовало ожидать, эта ее попытка вынести на суд общественности царившие в институте порядки даром ей не прошла. Поставили Юлии на госэкзаменах, вместо заслуженных пятерок, четверки. Но на эти комариные укусы внимания не обратила она. С нее довольно было и того, что вслед за ней на той конференции столько выступило вдруг осмелевших девчонок и парней, в результате чего Ева Лазаревна очень скоро защитила диссертацию.
Надеялась Юлия, что и от последнего ее выступления будет какая-то польза людям. Кому-то что-то, возможно, не понравится. Всем сразу трудно угодить. Но то, что она может настроить против себя сразу всех, что ее обольют грязью с ног до головы… И не только те, кто сидит на сцене, в президиуме, но и те, кто в зале… Нет, этого она не могла предвидеть…
Через два дня после конференции, когда Юлия шла на урок, ее сопровождали двое: завуч Лионова и член бюро райкома комсомола краснощекая, веснушчатая Рычагова. Выражение тупобородого, остроносого лица Клавдии Ананьевны было меланхоличным и значительным. Всем своим видом она показывала: это ниже ее начальственного достоинства — злорадствовать по поводу того, что молодая учительница, не признававшая ее как завуча, как бы в наказание за свои "заскоки", так оскандалилась у всего района на виду. Но коли уж такое произошло и все теперь узнали, что за птичка эта учительница, она, Лионова, исполняя свой служебный долг по отношению к этой дерзкой девчонке, впредь не станет, как прежде, церемониться и оглядываться по сторонам, а уж всыплет ей по первое число и поставит "задавалу" на место.
Эти мысли и переживания Лионовой были Юлии глубоко безразличны. Чувствовала она, шагая рядом с завучем, лишь тяжесть и боль в сердце. Видела: мучители и поверженную не хотят оставить ее в покое. И, не успев осмыслить случившееся, не знала, как защищаться.
Под мышкой Клавдия Ананьевна держала свою "черную тетрадь" в негнущемся переплете. Они сели с Рычаговой за последний стол в классе и… перестали для Юлии существовать.
Не знала она, как защищаться… Урок — вот ее защита, ее спасение. На уроке, так с самого начала повелось, она забывала все, что ее гнетет и мучит.
К этому времени у Юлии уже сложилась своя система в работе над синтаксисом, усвоив которую, ее ученики, теперь уже девятиклассники, писать стали гораздо лучше. Двоек на ее страницах в журналах было значительно меньше. Но никто из администраторов не обратил на это никакого внимания, решив, наверное, что научилась наконец и она ставить оценки, как другие, "хорошие" учителя, то есть исполнительные и покладистые: три пишем — два в уме…
И вот Лионова с Рычаговой являются к ней на урок, когда она наметила провести работу по предупреждению синтаксических ошибок в домашнем сочинении.