Чтение онлайн

Таким образом, тот тип живого языка, носителем которого были московские писцы и который отразился в написанных ими документах, должен быть определен как акающий. Вероятнее всего, аканье здесь было недиссимилятивным, так как материал, извлеченный из московских грамот первой половины XVI в., не дает нам указаний на зависимость качества гласного, в котором совпали фонемы [а] и [о] в первом предударном слоге, от качества ударного гласного. У нас есть, правда, случай ворыпаевская (при наличии ударного [а] в первом предударном слоге находим букву ы), но в другом случае — сысонская — буква ы встретилась при ударном [о]. Обычно же при наличии ударного [а] в первом предударном слоге находим букву а (палян, достаканы, таваркова, ламанова, зыкапашына, яраславль) или о (скозали). Делать заключение о диссимилятивном аканье на основании одного только случая ворыпаевская, к тому же слова с неясной этимологией, не представляется возможным. К этому следует добавить, что система общеупотребительного письма, способная дать в случаях отдельных отступлений от орфографических норм указание на неразличение тех или иных фонем, не в состоянии передать факты произношения в соответствии с тем или иным конкретным типом предударного вокализма. Если такая возможность существует, то лишь при условии очень малограмотных записей.

Рассмотренными выше случаями не ограничивается мена букв а и о в московских грамотах первой половины XVI в. Исследованные грамоты дают значительное количество примеров, в которых смешение букв а и о наблюдается в топонимике. Необходимость выделить эту категорию слов особо диктуется тем, что большинство таких имен, знающих смешение а и о, неясного, а может быть нерусского, неславянского происхождения. Кроме того, у нас нет почти никаких данных для определения места ударения в подобных словах. Здесь можно говорить лишь о том, что тот или иной слог являлся, по-видимому, безударным.

Смешение а и о обнаружено в следующих топонимах: галачев:ское селище (17) — о[т] голачевского; о[т] инобажа (14; 15), реки инобажы (16), рекою инобаж[ь]ю (16), в инобажской волости — в инобожской волости (16), инобожские волости (16), инобожские д[е]р[е]вни (16); в радомлю (17), радомлею (17), радомльские (17), в волости зарадомлъ (17) — родомлю (17); растовцом (14), растовца (14; 15), растовцу (16), растовцовског[о] (17), — ростовитцкой волости (18); харланова (17), к харланову (18), харланово (17) — харлонову (17); чагадаевског[о] (7734), чагадаевское (7734), ча:гадаево (7736) [25] — чегодаевского (7735).

Близость звукового состава позволяет сопоставить написание названий: ваталинског[о] (47) — вотолино (17); тарутино (17) — торуткина (18); села малечкина (16) — молечкино болото (18).

Сюда же можно отнести колебания в написаниях: из казани (36; 2), в казан(ь) (80а, 80б и др.) и в козани (37).

Обращает на себя внимание значительное число случаев смешения а и о в географических названиях. Кроме того, показательным нужно считать, что почти все отмеченные колебания в написаниях топонимов приходятся на названия географических единиц, небольших по размеру и узкоместных по своему значению и характеру. Микротопонимика фиксировалась письменно сравнительно редко, написание таких слов меньше связано с орфографической традицией, поэтому в них легче могло отразиться живое произношение.

Смешение а и о наблюдается в исследованных грамотах еще в некоторых группах слов. Сюда относятся личные имена неславянского происхождения (типа ондрй — андрей, довыд — давид, донилов — данилов, симон — симан, мурзок — мурзак, леванидово и др.) и имена нарицательные тоже неславянского происхождения (кобальные — кабальные, томга — тамга, колпак — калпак, пономарево — понамарево, понагя — панагя и др.). Не все такие написания достаточно показательны для аканья. И тем не менее подобными фактами пренебрегать нельзя, особенно если рядом с ними обнаруживаются случаи, явно свидетельствующие о неразличении фонем [а] и [о] в безударной позиции.

На акающий характер произношения писцов московских грамот первой половины XVI в. указывает также смешение а и о в ударном слоге некоторых глагольных форм. Такое смешение в наших текстах приходится на формы страдательного причастия прошедшего времени от глагола садить.

Рядом с написаниями: строка сажона (35), пелена сажена (37), сажоно (35), сажено (35), са:жоны (32), сажаны (33), полицы сажоны (35) встречаются и такие, как сожона (32), сожано (32), зожоно (так в рукописи!) (32), сожаны (32) [26] .

Явление, стоящее за подобным написанием, имеет общую природу с наблюдаемой в современных русских говорах заменой безударного [а] гласным [о]. Такая замена (явления типа: [плач’у] — [плот’иш], [сажу] — [сод’ши], [бран’у] — [брон’иш]) наблюдается не во всех великорусских говорах, а только в акающих, и обусловлена она неразличением [а] и [о] в первом предударном слоге [27] .

Косвенным подтверждением распространения аканья в Москве середины XVI в. могут служить записки Генриха Штадена [28] . Немец по происхождению, он прожил в Московском государстве около 12 лет — с 1564 по 1576 г., шесть из которых прослужил в опричнине при дворе Ивана IV. За свою службу Штаден получил право именоваться с «вичем», что свидетельствует о его высоком положении среди других опричников («…с этих пор я был уравнен с князьями и боярами») [29] . В этом можно видеть указание на то, что Штаден, живя в Москве, общался с представителями разных социальных слоев московского общества, в том числе и высших. В оставленных им записках, где подробно описывается этот период жизни, он не мог обойтись без некоторых русских слов, не имеющих эквивалентов в немецком языке. В его повествовании встречаются также некоторые русские пословицы и выражения. Переводчик сочинения И. Полосин сохранил многие из этих слов и выражений в том виде, в котором они были переданы латинскими буквами Г. Штаденом. И хотя фонетическая показательность записей русских слов иностранцами справедливо ставится под сомнение [30] , способ передачи некоторых русских слов Г. Штаденом приводит к убеждению, что они были усвоены им в акающем произношении. Сюда прежде всего следует отнести написание слов опричнина, опричный всегда только с а: Aprisna, Aprisnay, стр. 86, 96, 106, 107, 110, 136. См. также: Apalny dengi, стр. 98; Scabacka scabacka isiel (в переводе И. Полосина: собака собаку съела), стр. 120; Haspodarki ne izgarit (господарское не изгорит), стр. 100; Weddet boch da Haspodar (ведает бог да господарь), стр. 110.

Все рассмотренные факты в своей совокупности дают основание утверждать, что аканье в Москве XVI в. было распространено достаточно широко и не являлось чертой произношения отдельных лиц немосковского происхождения.

Как уже отмечалось выше, материал исследованных грамот не дает оснований говорить о зависимости качества гласного, выступающего в первом предударном слоге после твердых согласных в соответствии с гласными неверхнего подъема [а] и [о], от качества ударных гласных и в связи с этим ставить вопрос о типе диссимилятивного аканья. Что же касается возможности отражения в московских грамотах первой половины XVI в. типа предударного вокализма, переходного от оканья к аканью, то она кажется нам маловероятной. Если аканье вызывает к жизни новые явления (формы типа сожана), служа основой, базой для возникновения этих последних, мы должны считать его уже оформившимся и прочно вошедшим в фонетическую систему.

В настоящей статье мы ограничились рассмотрением фактов, относящихся к характеристике безударного вокализма после твердых согласных. Наблюдения над обозначением писцами исследованных грамот гласных неверхнего подъема после мягких согласных показали, что московскому говору в XVI в. было присуще еканье. Как тип предударного вокализма после мягких согласных еканье может совмещаться и с оканьем и с аканьем Таким образом, характер предударного вокализма после мягких согласных не противоречит выводу об аканье как одной из определяющих черт московского говора первой половины XVI в.