Чтение онлайн

– Да-с, Екатерина Ивановна, верно: чувствую, заваривается каша раньше времени - больше передышки, видимо, не получим... А ни в одном месте ничего еще не окончено, все начала, затеи, но ни людей, ни средств. Особенно беспокоит, конечно, Сахалин, на котором этот трусливый и ленивый тюфяк, да еще беспомощный, брошенный на произвол судьбы твой любимец Бошняк... Как он там изворачивается?..

– Извернется, - успокаивала Екатерина Ивановна.
– Да он и не один, там "Николай".

– "Николай"-то хорош: он снабжен, а вот, если этот дурень отправил в Императорскую "Иртыш" в чем мать родила, что тогда? Соберется сто человек: где будут жить? Чем питаться? А с него станется.

– Не идет сюда, значит, зазимовал в Аниве, - успокаивала Екатерина Ивановна, но как-то без убеждения. Она тоже чувствовала неладное.

– Должны бы быть давно уже какие-нибудь известия о Путятине. И вот еще... Зима какая-то ранняя, и уж очень снежная.

Действительно, еще только половина октября, а домик начальника экспедиции занесен снегом, и уже за окном упражняются, набирая силу, ранние вьюги.

Морозная бесснежная погода распространялась к югу по всему проливу. Бошняк, звеня осколками тонкого пока ледяного припая, бросил исследование берегов и с превеликим трудом пробирался обратно.

Приходившая в Де-Кастри в начале октября из Нагасаки от Путятина винтовая шхуна "Восток" запаслась на Сахалине бошняковским углем и через несколько дней ушла, разминувшись с Невельским. Видал ее только зимовавший на посту мичман Разградский.

А в Императорской гавани события перебивали друг друга: еще не успел устроиться здесь "Николай", как гавань уже покрылась льдом. Вынужден был здесь бросить якорь и захваченный зимой "Иртыш", с обессиленной от трудных переходов командой, без продовольствия и без зимнего снаряжения. Предстояла длинная, холодная и голодная зима... Сообщение с Петровским до весны было прервано.

Сутолока устройства на месте и мелькнувший, как метеор, короткий визит путятинской шхуны "Восток" на момент отвлекли зимовщиков от тяжелых дум: казалось, навестили самые близкие родные. Да так оно и было. Бошняк встретился с Чихачевым, заразившим своей неисчерпаемой энергией и жизнерадостностью всю молодую, но уже видавшую виды компанию. Командир шхуны Римский-Корсаков сумел создать у себя сплоченную семью моряков, цепко державшихся друг за друга...

– Какой же может быть тут разговор?
– сказал он, внимательно слушая доклад Чихачева о бедственном положении зимовщиков.
– Рассчитайте, через сколько дней доберемся до первого населенного пункта, оставьте для нас самый скупой паек, спросите команду, согласны ли недельку поголодать, а все остальное - вам. Да, кстати, - добавил он после некоторого раздумья, - можно вынуть стекла из наших окошек и иллюминаторов, вы же строитесь. А нам только как-нибудь добраться, ведь на юг идем!
– И вслед повернувшемуся Чихачеву: Отдать им все зимнее, кроме самого необходимого для нас.

И тут же сам подумал с негодованием: "Ну и дубина же этот самый Буссе!" - и покачал головой.

Проводив "Восток" с его дружной, спаянной семьей, Бошняк низко опустил голову и побрел домой. Положение его, как начальника Константиновского поста, угнетало. И впервые он почувствовал себя неудовлетворенным и работой и положением: сказались непосильные лишения, сказалась тоска по брошенному уюту и мирной жизни, сказались, наконец, его двадцать три года! Как назло, захворали еще двое людей...

А ведь зима еще впереди!

– Надо бороться до конца, - пытался подбадривать он себя.

Ехать в Петровское соседние маньжчуры отказались, отказались даже назначить плату: на нартах не поедешь - снегу нет, собак кормить в дороге нечем, не приготовлено, для лодки вместо воды - лед, пешком - замерзнешь... Словом, куда ни кинь, ничего не выходит. И, однако, как только выпал снежок, изгнанный майором Буссе с Муравьевского поста старый поручик Орлов не стерпел, нагрузился письмами и побрел в Петровское - все равно умирать... Побрел по еще недостаточно замерзшей тундре, по ломающемуся под ногой ледку на обширных лужах и стремительных, еще не замерзших холодных ручьях.

Цинга в Константиновском вспыхнула уже в ноябре, а в конце декабря на работу выходило только пять человек. Команда "Иртыша" скученно ютилась в построенной из свежесрубленного леса избенке, сырой и холодной, но все же это было лучше, чем давший течь корабль, не имеющий печей. Команда "Николая" отказалась покинуть корабль и устроилась в камбузе около печурки.

Стреляли ворон и с отвращением ели - все-таки свежатинка. Изредка удавалось поймать рыбу.

В январе стали умирать...

"У нас все благополучно, - с горькой иронией сообщал Невельскому Бошняк, - здоровых ни одного! Очень сожалею, что Н. В. Буссе не видит всех последствий своей эгоистической ошибки. Только надежда на бога да на скорую от вас помощь нас все еще воодушевляет и поддерживает..."

А в занесенном снегами Петровском жилось в эту зиму неплохо. Осенью приехал из Петропавловска через Аян брат Екатерины Ивановны, моряк. Удалось хорошо снабдить продовольствием и теплым платьем Николаевский и Мариинский посты. Люди были сыты, здоровы. Ходко шла стройка. Невельской мечтал с первыми днями навигации получить корабль и разбросать военные посты до самой Кореи: требовал от Муравьева винтовую шхуну для исследований лимана, наметил ряд новых экспедиций...

А в сердце было неспокойно: все ли благополучно в Императорской гавани, откуда известий все не было? Наконец не выдержал и 15 декабря послал туда мичмана Петрова, наказав ему на всякий случай вернуться в Мариинск, если встретит почту, и в Мариинске сменить Разградского.

К Новому году обычный семейный съезд на Петровской кошке не состоялся.

Полумертвый Орлов добрел до Петровского 10 января... Известия, им доставленные, ошеломили Невельского. Слушал он Орлова молча, оживившись лишь в момент, когда узнал о том, что шхуна испытала в походе сахалинский уголь и что он оказался прекрасного качества. Прослушал молча и рассказ о трагедии "Николая" и "Иртыша", только сжал кулаки и процедил сквозь стиснутые зубы: "Скотина!"

Через несколько дней к месту трагедии шагали предназначенные на убой олени, до отказа нагруженные продовольствием. Геннадий Иванович провожал, осматривал снаряжение, укладку... Высыпали на двор обитатели Петровского. И тут впервые в жизни Екатерина Ивановна увидела, как по обветренным морщинистым щекам мужа текут и падают на снег слезы... Заметивши, как он отворачивается, стараясь скрыть их, она повернулась и сама быстро пошла к дому - слезы душили ее. Не хотелось верить, что это мстительный, предательский удар когда-то оскорбившегося мелкого себялюбца... Столько жизней!

В начале февраля неожиданно явился к Невельскому чистенький, тщательно выбритый Дмитрий Иванович Орлов и как-то бочком, отвернувшись и не глядя ему в лицо, чем-то смущенный, сказал:

– Геннадий Иванович, я совсем оправился и чувствую себя очень хорошо.

– Ну что ж, прекрасно, - ответил Невельской.
– Скоро весна, надо готовиться к дальнейшим исследованиям Сахалина. Пойдете вы так...

Невельской наклонился к столу и вынул из ящика карту Сахалина с новыми намеченными маршрутами.