Чтение онлайн

– Еще чего, - буркнул Чумаков.
– А этот ваш хмырь с веселой фамилией что увязался? Первый заварил кашу, а теперь поделили ложки и вместе расхлебываете?

– У него тоже рефлекс, Вася.

– Послушаешь тебя, так вся больница разделена на мушкетеров и на этих, как их там, гвардейцев кардинала.

– А кардинал для тебя, конечно, профессор. Вот уж, титулоненавистник.

– Работать надо, а не языками болтать да всякими диссертациями бумагу изводить.

– Любая диссертация - это шаг вперед. Пусть и маленький.

– Диссертации пишут не для потомков, а для потомства, как сказал один наш умник. Хоть честно признался. Лишний раз за операционный стол не затащишь, а уж ради банкетного полжизни готовы отдать...

– Не зуди. Был же профессор Морозов - твой учитель. И таких, как он, тысячи.

– Был, да помер, - мрачно изрек Чумаков.
– После него всю хирургию развалили в городе своими интригами.

– И когда ты успокоишься, Вася? Больных лечим. Не хуже, чем в других больницах и городах. На месте не стоим, а от ошибок никто не гарантирован. Не всем же быть похожими на тебя.

– А жаль, - искренне сказал Чумаков и помрачнел еще больше.

– Побаливает, - сказал Оленев.
– Все чаще. Холецистит, наверное. Чувствую, что скоро тебе под нож попаду.

– Это я запросто. Только скажи. Тоже себе хваленый оживитель введешь?

– Начну помирать - в завещании укажу.

– Драматическая медицина!
– воскликнул Чумаков.
– Хоть статью в газету пиши о подвиге Грачева!

– Еще напишут. Это перелом в истории, Вася. Запоминай. Будешь на старости лет мемуары кропать - сгодится каждая деталь.

– Угу. Особенно мне запала в память небритая физиономия Оленева... Вторые сутки на ногах? Пойдем, хоть бритву дам. У меня в столе всегда лежит запасная.

– Ну уж нет, я не бреюсь до полной победы.

До полной победы было еще далеко. Оленев остался на вторую ночь, с большим трудом уговорив Марию Николаевну пойти домой с тем условием, что он сразу же вызовет ее, если будет нужда. Труднее было выпроводить Веселова. Он так и шарашился по больнице в мятом халате, нечесаный и немытый, приводя в недоумение больных своим явно не врачебным видом.

– Иди поспи, - сказал ему Оленев, - дома, наверное, ждут.

– А у меня его нет, - беспечно ответил Веселов.
– Мой дом - моя крепость, но и крепости берут штурмом или на измор.

– Жена выгнала?

– Не то я ее, не то она меня. Что-то не понял.

– М-да... Хочешь, поговорю о тебе с Чумаковым? Он, как узнает, что ты без семьи и крова, сразу же возьмет к себе жить. Любит он униженных и несчастных.

– А я счастливый. Счастье - оно в труде!

Прошла и эта ночь. Все оставалось по-прежнему. Жена Грачева дремала в кресле, чутко вскидывая голову при малейшем шорохе, заставить ее уйти домой оказалось совершенно невозможным. Так и коротали они ночь - Оленев, Веселов и жена Грачева.

Болела голова, неприятная, сосущая боль то и дело возникала в животе Оленева, он просил сестру сделать укол, отлеживался в ординаторской на жестком диванчике и боялся только одного - заснуть. Не потому, что в эти минуты могло случиться что-то непоправимое, а просто, умудренный опытом утра, опасался снова очутиться в своем доме, окунуться из бытия в инобытие.

И только, когда наливал в чашку заваренный до непроницаемости чай, неясное шевеленье и бормотанье доносилось из левого кармана халата, чашка начинала мелко вибрировать, и жидкость на глазах испарялась, исчезала, поэтому приходилось выпивать чай залпом, пока его не перехватывали на полдороге.

К исходу третьей ночи вздрогнули самописцы монитора в палате Грачева и ровные, словно выведенные по по линейке чернильные линии всколыхнулись, короткие, пока еще нечеткие и хаотические всплески зачеркали по бумаге, постепенно упорядочиваясь, принимая знакомые формы дельта-ритма головного мозга.

Медленно, с трудом проталкивая загустевшую кровь, заработало сердце, забилось с перебоями, и к утру, когда ранний июньский рассвет разбудил птиц, все более четко и ритмично вспыхивал и погасал на пульте монитора индикатор пульса. Поднялось артериальное давление, незаметное глазу дыхание наращивало силу, глубину и к началу рабочего дня порозовевший Грачев походил на спящего человека. На спящего, а не на умершего...

– Можно, я вас поцелую?
– сказала жена Грачева.

И Оленев не отстранил свою колючую щеку и сам молча склонился перед ней.

Женщина не оживала, и, несмотря на первую, пока еще неполную победу, Оленева не оставляло чувство беспокойства, хотя в правоте своей он был уверен, как никогда раньше.

Было воскресенье, но клиника не опустела, как обычно, а наоборот наполнилась людьми, по одному они подходили к кровати Грачева, потирали лысины вспотевшими руками, говорили, что-то, обращались с вопросами к Оленеву, он отвечал машинально, кое-кто жал ему руку, хлопал доброжелательно по плечу, кто-то по-прежнему сомневался в успехе, а Юре хотелось только одного - лечь, заснуть и спать без сновидений.

Его почти насильно увели в пустующий бокс, уложили на кровать, принесли термос с горячим бульоном, влили силком несколько ложек в рот, он проглотил, пробормотал нечленораздельные слова благодарности и ушел в путешествие в никем не познанную страну снов и сновидений.

Как обычно во время сна, время менялось, то замедлялось и впадало в оцепенение, то растягивалось до бесконечности, уходя в завтра, проникая в прошлое, затягивало в свои водовороты, уносило в глубину, выталкивало на поверхность, прорастало побегами в заповедные леса подсознания, сплетало своими вьющимися стеблями несоединимое в яви, оживляло давно отзвучавшие слова, одушевляло стертые образы былого, пело и говорило забытыми голосами, убаюкивало, будоражило, успокаивало и исцеляло.

Некоронованный властитель мира, великий безымянный владыка его, текущий никем не познанным путем, уносящий и приносящий, дарующий и отнимающий без спроса.

Нил, оживляющий пустыню мира.

Ганг, растворяющий в своих великих водах людские жизни и судьбы.

Лета, уносящая скорби и печали. Стикс, забирающий любовь и страсти.

Время - Великий Океан, тот самый, в котором сонно плещутся три кита, поддерживающие Вселенную...

Вездесущий Веселов бестрепетной рукой выдернул Оленева из инобытия в бытие.

– Который час?
– пробормотал Оленев, силясь открыть глаза.

– Десятый, - сказал Веселов.
– Ты дрыхнешь десятый час. Без задних ног причем. Ноги-то пристегни.

– Будто бы есть передние ноги, - проворчал Оленев, окончательно просыпаясь.
– Что я тебе, собака, что ли? Как там дела?

– Сплошные конфабуляции, - торжественно сказал Веселов.
– О!

– Ложные воспоминания, - машинально перевел Оленев с медицинского на русский.
– У кого? Говори яснее.