Чтение онлайн

Когда София влетела в хату, ей казалось, что внутри у нее гудит осиный рой.

Приступила к дочке с кулаками, зашипела:

– Бога с-святого перес-стала боятьс-ся?!

– Чего вам?
– слегка побледнела Яринка.

– В комсомол?! Мало тебе одного лиха?! Мало пересудов?! Мало худой славы?! Не поедешь!.. Перед образами клянусь!

– Вынесите, мама, образа, - с удивительным спокойствием сказала Яринка. И прибавила онемевшей от ужаса матери: - Если они не помогли мне, то и не навредят. Вынесите!
– Лицо ее передернулось от боли.

– Не пое-е-едешь!
– зарыдала София.
– Прокляну!

– Поеду, мама. Так и знайте! А если...
– Она на миг заколебалась. ...А если станете мешать - побью рогачами все образа в хате! Ага! Вот возьму и побью!.. А вы мне ничего не сделаете. Дядька Степан заступятся!.. Вот и поехала. И в комсомол записалась! А то с вами... да с вашими живоглотами... куркулями... я счастья не изведала... да и не изведаю...

София пятилась, пятилась да и села на лавку. Лишь шевелила губами, лишилась голоса.

Такой и застал ее Степан.

– Дядя, дайте матери воды. Они заболели.

– Вот я ей сейчас да-ам напиться!..
– мрачно протянул Степан.
– Ну, так что?
– обратился к жене.
– Отговорила?.. Говорила, балакала, рассказывала, аж плакала... Кончилось твое время!
– И почти с жалостью посмотрел на жену.
– Не становись людям на дороге, не то затопчут. Не топчи правду, не то обожжешься!
– Взял за руку, поднял на ноги и легонько, но настойчиво потянул из хаты.

– А в коммуну не пойду, хоть убей!
– Это была ее уступка - мужу и дочери.

– Да тебя туда и не пустят, - тоже уступил Степан.
– Ты и там снюхаешься с куркулями. Да еще и грехов не замолила за титаренковского душегуба.

Что творилось в душе Софии - не ведала, пожалуй, и она сама. То ли и вправду уступала в чем-то - Степан не знал. Она хитрее, чем можно предполагать. Так и понял: в надежде на большее вымогала меньшее:

– И еще - образов не троньте. В первой комнате.

– Ну-ну...
– буркнул он. И это была не уступка, а понимание ее намерения торговаться.
– Ну-ну!..
– теперь уже тверже сказал Степан, и она услышала в этом тихую-тихую угрозу.

И еще выторговывала:

– Должно, той Павлине тесно у нас... Да и люди болтают, мол, хозяин молодой, а она девка красивая... вот, как бы возле соломы и дрова не занялись бы... Так пускай бы...

– Ну-ну?!

На этот раз она прикусила язык.

К вечеру все небо затянуло тучами. После ужина Степан молча вышел из хаты. На дворе стояла глухая душная ночь. Не спеша, вдоль заборов, скользя по узенькой тропинке, направился к Василине.

В хату не заходил. Тихонько постучал в стекло ногтем. Как ласка, вынырнула женщина, долго приглядывалась. А узнав, тихо охнула и прильнула к его груди.

– Думала, никогда уж и не придешь. Ох...

Обеими руками ласкала его руку, потом положила себе под кофту.

– А я тебя несколько раз видала. Ехал на коне. С ружжом и саблей. Прямой такой. Как казак... Может, в хату войдешь? Мать спит.

– Отчего мне так хорошо? Как с родною сестрой.

Женщина молчала, вздыхала, осторожно освободила его руку.

– Ты вроде не тутошний...
– произнесла печально.
– Вроде из другого мира. Ох...

– Вот ты и дождалась... На той неделе коммуне нарежут землю.

– Страшно... Придут бандюги... а у меня аж трое...

– А наши карабины, наши сабли для чего?.. Вылавливаем... и выловим... Чтоб ты была спокойна.

– Ой, мой милый!
– Она невольно снова прижалась к нему.
– Вот такого бы мне... любимого... по сердцу! Ой!.. И так бы любила... чернобровый мой!..

Степану стало жечь глаза. Обнял, поглаживал худенькие плечи, целовал маленькое детское личико. Уста у нее были сухие и шершавые.

– А я как был, так и остался... да, видать, и останусь далеко от тебя...

Молчали и кручинились каждый о своем.

– Пенсию исправно платят?

– А как же. Каждый месяц хожу в Половцы на почту. Все до копеечки выплачивают... А мать так рады, каждый раз отдаю им по рублевке, прячут. "Это, говорят, мне на похороны. Приговори, говорят, человека, чтоб гроб сделал красивый, черный, с крестом на крышке, буду в нем спать, может, говорят, скорее у бога сподоблюсь..."

– Вот смотрю, как люди устают на свете жить... Мне двадцать восьмой, а уже тяжко. Порою думаешь: хотя бы бандюга какой послал пулю под левую лопатку.

– Ой, что ты!.. А как же тогда я буду жить? Про кого думать?

И снова загрустили.

– Пошли...

Женщина долго не отвечала.

– Справила меньшенькой новое платьице, магазинное. А хлопчикам штанишки... Ты ж не любишь меня.

– Но не могу без тебя.

– Какой ты правдивый. Ой!.. За это, почитай, еще больше любить буду. Чернобровый мой.

– Не знаю чей. Не знаю, приду ли когда к тебе. Не знаю. Но как подумаю - так вроде мы прожили с тобою в паре лет двадцать. И вроде я на заработках, а ты меня ждешь. А я не знаю - приду ли.

– А я и говорю тебе: не буду отбивать. А если придешь сам - приму.

– Сестрица!..

– Не говори так. Ох, как мне больно!.. А все равно люблю и для тебя ничего не пожалею, хотя ты и не придешь. Знаю - не придешь. Человеку иногда целой жизни не хватает, чтобы прийти туда, где его ждут.

– Какая ты близкая для меня. И какая далекая!

– Так, похоже, нам судилось. Ох, если бы ты меня любил!..

– Но и жить без тебя не могу.

– Не ко мне ходишь. К совести своей. К правде своей. А как мне хотелось, чтоб ко мне одной пришел. Ох...

– Пошли, - сквозь зубы сказал он.

– Должно, так и останемся - и одинокие, и вместе. Да мне больше ничего и не нужно - только бы думать про тебя. И ожидать тебя, когда придешь со своей бедой. Но слышь, кто тебя там держит?

Даже ближайшей душе не мог Степан сказать этого. Обнял молодицу, да так, что она застонала, и ушел, покачиваясь как пьяный.

"Вот это, кажется, и держит меня на свете".

Спозаранок София собирала мужа и дочку как на суд, как на казнь. Может, и вернутся. Но это будут уже другие люди. И в доме, где некогда она была хозяйкой, настанут новые порядки, новые голоса услышит из уст людей, вошедших в оболочку прежних ее близких. И слова ее о прошлом воспринимать будут с удивлением - ничего они не знают о бывшей жене и матери, - ведь это лишь двойники тех, кого она провожает сегодня в далекую-далекую дорогу...