Чтение онлайн

Возле повети целая груда двухаршинных дубовых столбов с поперечинами и выжженным государственным гербом на вырезах. Лежат также длинные жерди для вех.

Балан встречает меня с необычной предупредительностью, как старого приятеля. Словно и не он вовсе давал мне короткую отсрочку от смерти "живите покамест".

А черт его знает, что у него на уме... И землемером, кажется, теперь доволен, и не думает вспоминать об испорченных сапогах.

"Господин" Кресанский, как всегда, насмешливый и въедливый.

– М-мда... Вы понимаете что-нибудь в планах? Ах, я и забыл, что вы бывший зауряд-прапорщик!.. Ну, так вот: закрашенное серым - это старый мир корыстолюбия и наживы, индивидуальный сектор; розовое - новый мир м-мда... наша долгожданная коммуна; голубым обозначена площадь, что отойдет половецким князьям, то бишь к трудовому крестьянству села Половцев... Грандиозно?.. А вы говорите - Кресанский ретроград, реакционер, чуть ли не погромщик!.. М-мда...

Ну что ж, ваше верноподданство, свои пуды, самогон и свинину, собранные с мужиков, "заделку", выправленную из казны, вы отработали добросовестно. А теперь мы заставим вас осуществить этот проект в жизни. Дерзайте во имя Революции, если хотите, чтобы вас и в дальнейшем держали на службе!..

Так я говорил ему мысленно. А вслух покровительственно похваливал:

– Ой, что вы, что вы!.. Я уверен, что ваша бравада и фрондерство только скрывают настоящую преданность и любовь к революции!..

– Любовь?.. М-мда... Преданность?.. М-мда... Боюсь, что последняя моя добродетель вскоре выйдет мне боком...

И посмотрел на меня поверх очков. Как-то многозначительно взглянул.

– Вам что-то известно?
– спросил я спустя минуту.

– Известно?.. М-мда... Знаю только, что мужик любит бунтовать. Против его императорского величества. Против верховного правителя. Против правителя юга России... Против... м-мда...

– И вы думаете?..

– Ничего не думаю. В воскресенье выходим на натуру устанавливать новые межи. Остальное меня не касается.

На пороге сеней у раскрытой двери стоял Балан и, шевеля усами-вениками, смотрел на затянутое тучами небо. Похоже, что ожидал меня.

– Кхе-кхе... задождило...
– И осторожно взял меня за локоть.
– С господином землемером беседовали?.. Уж такой умный человек!.. И так за новую власть стоят!.. Говорят - правильная власть... Рабочая и хрестьянская... А я им на это - все мы, дескать, такой властью сильно дюже довольные... Кхе-кхе... Вот и землю, дескать, опять будут делить на души... на коммунию... да на чужие села... А как же, нада!..

– А сапоги?..

Балан только рукой махнул.

– А земелька, что от вас отойдет?..

Балан посмотрел на меня с улыбчатой, смиренной и умной ненавистью, более умной, чем был сам.

– От господа за грехи наши!

Мне подумалось: "Отчего это их обоих - и квартиранта, и хозяина будто подменили? И почему между ними, если судить по балановским словам, вдруг наступило согласие?"

Ничего определенного сообразить не мог, и это еще больше обеспокоило меня.

У ворот долго колебался, куда идти.

Ригора Власовича нашел возле кузни коммуны. Вместе с Коряком и Безуглым рассматривал оба паровых трактора. Один из них - механик уже начал чинить.

Поздоровались.

Сашко и Коряк ответили очень приветливо. Подставляли для пожатия локти - руки в масле. Полищук был чем-то очень опечален и на мое приветствие только обиженно пожевал губами.

– А знаете, как они работают?
– хотел просветить меня Коряк, кивнув на тракторы.

– Э-э, видал еще у Бубновского. Один на одном конце гона, а другой на другом. И лебедками тянут на стальных канатах пятикорпусные плуги.

– Эх, люблю башковитых!
– незаслуженно похвалил меня механик.
– А у нас они заработают - ого!

– Что там у вас?
– невесело спросил меня Полищук.

Как-то нерешительно - мне всегда не хватает убежденности в безусловной собственной правоте - я рассказал о своих предчувствиях.

– Похоже, что гидры те, куркульня, стало быть, что-то затевают... И вы правы, Иван Иванович, - этот престольный праздник совсем некстати... Может, запретить бы попу?..

– Нажалуются аж в Харьков. Беды не оберешься...
– Это Сашко.

– И не с руки, - покачал головой Коряк.
– Скажут: вас трое коммунистов, пять комсомольцев, а не сумели обуздать стихию...

– А если отложить размежевание?
– подал я мысль.

– Никак нельзя, Иван Иванович, - возразил Полищук.
– Вызвали смежников повестками, да и коммуне нельзя ждать - пора пахать ранние пары.

– А может, обойдется?
– оглядел нас всех одним глазом кузнец. Не-ет, братцы мои, побоятся куркули напасть на коммуну! Знают, что советская власть стоит за нее крепко. Покушение на коммуну?! Нет. Не такие уж они дурные.

Долго молчали.

– Ну что ж, пусть только попробуют, живоглоты.
– Ригор Власович как бы от нечего делать переложил из кармана в карман наган.
– Трижды семь двадцать один. Да еще мой винт с двумя обоймами. Да еще два взяли в милиции. Можно идти в атаку на мировой капитал... А за добрый совет, Иван Иванович, спасибо вам от советской власти, партийной ячейки и комнезама. Не сомневайтесь, будем бдительными. Эх, Иван Иванович, давно вы подошли к партии, а чтоб записаться окончательно - не имеете соображения... Было б нас тогда четверо... Да не стойте на дожде, идите себе к Просине Петровне, а то застудитесь да еще помрете. Кто ж тогда нас учить будет?
– и улыбнулся только глазами.
– И еще раз, не тревожьтесь, с контрой и стихией мы управимся.
– И крепко пожал мне руку.

Намеки наших сельских вожаков на какие-то меры, которые они якобы предпринимают на случай предполагаемого выступления кулаков, не успокоили меня.

Я понимал: если и вправду куркули готовят какую-то гадость, то она в первую очередь будет направлена против коммуны. Хотя и не отметал возможности какого-либо другого маневра, что мог бы навести следствие на ошибочные выводы.

Дома меня ожидала еще одна новость. Ох эти женщины!..

Евфросиния Петровна, оказывается, уже разузнала где-то о причине плохого настроения Ригора.

Полищука готовят в выдвиженцы.

Волостные и уездные начальники убедились, что, несмотря на некоторые административные просчеты, Полищук человек трезвого ума, достаточно хитрый и крутой, когда дело касается его отношения к кулачеству, достаточно тверд в проведении государственной политики, и поэтому решили поставить его на соответствующий пост. А то, что образование у него, мягко говоря, очень "домашнее", решено было - ну, конечно, и записано где-то - послать его на учение.