Чтение онлайн

Я инстинктивно чувствовал, что ненавижу одного и искренне боюсь другого. Почему это произошло?

Было ли это результатом моего сна, того инстинкта, который, как и воображение, является словом, которое все используют, но никто не понимает?

Возможно, мы еще посмотрим.

Внезапно взгляд светловолосого незнакомца упал на меня. Он поправил свою сигару, неторопливо оглядела меня и, сделав паузу, когда игриво держал веточку омелы над головой Бесси, сказал, шепеляво растягивая слова, свойственные мужчинам его стиля:

– Солдат, ей-богу! Итак, мой добрый человек – а-а-а! – что тебе здесь нужно в такое время ночи?

– Я пришел проводить мою кузину домой, сэр.

– Твою кузину, а-хоу?

– Бесси Лейборн, сэр, но, – добавил я, покраснев от досады, – я вижу, она все еще занята.

– Кузен, да? Что ты на это скажешь, Бесси?

Бесси, которая вскочила со ступенек, на которых она сидела, подошла ко мне, тоже покраснев, смутившись и уронив все содержимое со своих колен, когда она протянула ко мне руки и сказала:

– Добро пожаловать домой, дорогой Боб. Счастливого Рождества и счастливого нового года! Капитан Райкс, это мой двоюродный брат Боб, который такой же солдат, как и вы, артиллерист, добавила она с возрастающим замешательством, как будто ей было стыдно за мою синюю куртку среди этих замечательных людей; в то время как капитан, снова холодно взглянув на меня, просто сказал:

– О-а-ого, в самом деле! – и продолжил помогать своей сестре спускаться по ступенькам, когда их труды были закончены, а украшение церкви завершено; но теперь надо мной нависла более тяжелая туча.

Капитан Райкс был сыном священника и приходским сквайром по праву своей матери, которая была богатой наследницей; и он, возможно, самый необузданный и систематический распутник во всей Англии, познакомился с Бесси Лейборн!

Они немного помедлили, прежде чем Бесси сделала реверанс и пожелала молодой леди спокойной ночи. Капитан Райкс прошептал что-то, от чего Бесси покраснела и нервно взглянула на меня, в то время как его друг с крючковатым носом насмешливо кашлянул, а затем мы расстались. Они направились по тропинке к ярко освещенному дому священника, а мы с Бесси молча побрели обратно по снегу к маленькому домику моей матери.

Время от времени я пожимал Бесси руку, и хотя пожатие было взаимным, я так и не осмелился прикоснуться к ее щеке или даже заговорить с ней, потому что каким-то образом интуитивно чувствовал, что между нами все кончено; и мы молча шли по тем переулкам, где раньше обычно болтали без умолку, когда были детьми.

Тогда казалось, что на зеленых дорожках всегда лето, но сейчас была суровая зима. Я не просил никаких объяснений, и мне их не предложили; но я чувствовал, что Бесси, когда-то такая любящая и игривая, теперь стала холодной, сдержанной и застенчивой.

На следующий день было Рождество. Наш камин был украшен зелеными ветками, листьями остролиста и огромными веточками омелы. Я услышал веселый перезвон курантов на старой башне приходской церкви.

Это было ясное, холодное, снежное и морозное, но сердечное старое английское Рождество; и лица сияли, руки пожимались, а друзья и соседи высказывали теплые пожелания, когда мы шли по аллеям из остролиста по хрустящей, покрытой инеем траве: мама, Бесси и я. И снова, как в детстве, я услышал, как наш румяный настоятель проповедовал против мирской гордыни и роскоши, которыми он наслаждался в полной мере на протяжении всей своей долгой жизни.

Смуглого незнакомца, постоянного спутника, приятеля и наставника сквайра, чьи странные манеры и порочные замашки принесли ему в деревне прозвища Плутон и Крючконосый, в этот день не было с семьей священника; и я узнал, что он остановился в деревенской гостинице. Было очевидно, хотя мы читали одну и ту же книгу, что мысли Бесси были не о небесах и не обо мне, потому что я часто ловил взгляды, которыми обменивались капитан Райкс и она, и в них сквозил тайный умысел.

Я просидел проповедь пастора в молчаливом унынии и в унынии вернулся домой – угрюмый и недовольный парень, мечтающий вернуться в штаб-квартиру или куда угодно, только не в Уэлд-оф-Кент.

Бесси, похоже, не очень-то заботилась о моих лентах. Почему она должна это делать? Я был всего лишь жалким бомбардиром и не мог преподнести ей таких богатых подарков, как те жемчужные капли, которые я сейчас обнаружил в ее ушах.

– Подарок от капитана Райкса, Боб, – сказала мама, добрая, простодушная душа. – Но я не думаю, что ей следовало показывать их до дня своей свадьбы.

В тот момент у меня в горле застрял кусок маминых рождественских клецок, и я чуть не поперхнулся.

Омела висела над нашими головами, но я никогда не претендовал на игривую привилегию, которую она предоставляла. Разве не произошла какая-то ужасная перемена, когда я не осмелился или презрел поцеловать Бесси, даже в шутку? Чужие поцелуи были на ее губах, и поэтому они больше не имели для меня очарования!

Днем и ночью страх и сомнение преследовали меня, в то время как надежда, с ее сотнями форм и множеством оттенков, больше не возвращалась. Задумчивые, молчаливые и меланхоличные мысли, казалось, поглощали меня; и все же время тянулось медленно и тягостно, ибо лживость и непостоянство Бесси были первым воспоминанием утром, последним ночью и источником многих мучительных снов в промежутках. Все приливы и отливы чувств или эмоций, которые мучают влюбленного, я пережил. Мои страдания были очень велики; и из такого веселого, выносливого и опытного стрелка, каким когда-либо был «Ланкастер» или «Армстронг», я превращался в сущую тряпку, помешанное на луне создание, «чистокровного осла», как назвал бы меня Том Инчес, – и все из любви к Бесси Лейборн.

Каким бы коротким ни было мое пребывание дома, Бесси могла уделять мне очень мало своего общества. Моя ревность больше не скрывалась, и я больше не мог сомневаться в том, что у нее были тайные встречи с нашим оруженосцем. Затем последовали слезы, упреки и горечь, сопровождаемые обещаниями, что она больше не встретится с ним; и самым убедительным языком, на какой я был способен, я рассказал ей об опасностях, которым она подвергалась, об отчаянном характере Валентина Райкса, о его безумных оргиях и разгуле, об азартных играх, выпивке, пении, ругани и улюлюканье, которые сопровождали ужины, которые они с Крючконосым устраивали почти каждую ночь в уединенном домике на территории дома священника.

– О, Боб, не беспокойся, – умоляюще говорила она сквозь улыбки и слезы. – Ужасно, когда тебе постоянно говорят, что ты должна выйти замуж за одного конкретного молодого человека.

– Ты хочешь сказать, Бесси, что мама напоминает тебе о нашей помолвке?

– Ну, да.

– Ты непостоянна, Бесси.

– Мой бедный Боб, ты небогат, как и я.

– Отсюда твое непостоянство, но, о, Бесси, не думай, что я хочу сделать из тебя жену солдата. Я надеюсь на лучшие дни и остепенюсь дома. О, Бесси, моя родная Бесси, послушай меня и внемли мне.