Чтение онлайн

Такова была история Джека Аркли. Было ли это ложью или правдой в наш век спиритизма и многих контактов медиумов с невидимым миром, в котором Энемосер развеял свою теорию полярности, я претендую на то, чтобы не говорить, и предоставляю другим определять. Мой друг стал угрюмым одиночкой. Я вернулся в свой полк и с тех пор больше никогда не видел своего старого приятеля. Последнее, что я слышал о нем, было то, что он оставил службу и умер отцом-мессионером в одном из многих новых монашеских учреждений, существующих в великой метрополии.

Возвращаются ли мертвые когда-нибудь на эту землю?

По этому поводу даже уважаемый и несентиментальный доктор Джонсон придерживался мнения, что утверждать, что они этого не делают, значило бы противоречить одновременным и неизменным свидетельствам всех эпох и народов, поскольку не было народа столь варварского и столь цивилизованного, среди которого не было бы людей, о которых рассказывали бы и которые не верили бы в явления мертвых.

– То, в чем сомневаются отдельные придирчивые люди, – добавляет он, – может очень мало ослабить общие доказательства, и некоторые, кто отрицает это своими языками, признаются в этом из-за своих страхов.

В августе прошлого года, во время турне по северу, я оказался с тремя друзьями в отеле «Скандинавия» в длинном и красивом Карле Йохане Гейде в Христиании. Одного дня или чуть больше нам хватило, чтобы «объехать» всех львов маленькой норвежской столицы – королевский дворец, величественное белое здание, охраняемое сутулыми норвежскими стрелками в длинных плащах, с широкими полями и зелеными плюмажами; огромное кирпичное здание, где был штурм, и где красный лев изображен на всем, от королевского трона до ведерка для угля у привратника; замок Аггерхейс и его небольшая оружейная, с единственной кольчугой и длинными мушкетами шотландцев, павших при Ромсдале. Кроме этого больше нечего смотреть; и когда маленькие сады Тиволи закрываются в десять, вся Христиания засыпает до рассвета следующего утра.

Поскольку английские экипажи в Норвегии были совершенно бесполезны, мы заказали для отъезда четыре местных кареты, так как намеревались отправиться в дикую горную местность под названием Доврефельд, когда задержка с прибытием некоторых писем вынудила меня задержаться на два дня дольше моих спутников, которые обещали ждать меня в Роднес, недалеко от начала великолепного Рансфьорда; и эта частичная разлука с последующим обстоятельством необходимости путешествовать в одиночку по совершенно незнакомым мне районам, имея лишь очень слабое знание языка, стали поводом для истории, которую я собираюсь рассказать.

В фешенебельных отелях Христиании фуршет заканчивается к двум часам дня, поэтому около четырех пополудни я покинул город, улицы и архитектура которого напоминают участки Тоттенхэм-Корт-роуд с редкими фрагментами старого Честера. В моей карриоле, комфортабельной двуколке, находились мой чемодан и футляр для оружия; все это вместе со всей моей персоной, да и сам кузов экипажа, было накрыто одним из тех огромных брезентовых плащей, которые компания carriole поставила на прилавок магазина.

Хотя дождь начал лить с необычной для скандинавов силой и густотой, когда я оставил позади город, покрытый красной черепицей, со всеми его шпилями из зеленой меди, я не мог не быть поражен смелой красотой пейзажа, когда сильная маленькая лошадка быстрым шагом несла легкую повозку по дороге. Неровная горная дорога, окаймленная естественными лесами из темных и торжественных на вид сосен, перемежающихся изящными серебристыми березами, зелень листвы которых сильно контрастировала с синевой узких фиордов, открывавшихся со всех сторон, и с цветами, в которые были выкрашены похожие на игрушки деревенские домики: их деревянные стены всегда были снежно-белыми, а черепичные крыши – огненно-красными. Даже некоторые деревенские шпили носили тот же кровавый оттенок, представляя, таким образом, особую особенность пейзажа.

Дождь усилился до неприятной степени; день, казалось, сменился вечером, а вечер – ночью раньше, чем обычно, в то время как густые массы тумана скатывались с крутых склонов лесистых холмов, над которыми повсюду и во всех открывающихся перспективах, подобно морю шишек, раскинулись мрачные ели. И по мере того, как домов становилось все меньше и они удалялись друг от друга, и ни одного странника не было видно на горизонте, а ориентироваться мне помогала только карманная карта моего «Джона Мюррея», я вскоре убедился, что вместо того, чтобы следовать маршрутом в Роднес, я нахожусь где-то на берегах Тири-фиорда, по меньшей мере три норвежские мили (то есть двадцать одна английская) в противоположном направлении, моя маленькая лошадка измучена, дождь все еще льет непрерывным потоком, ночь уже близка, а вокруг меня повсюду потрясающие горные пейзажи. Я находился в почти круглой долине (окруженной цепью холмов), которая открылась передо мной после выхода из глубокой пропасти, в которую входит дорога, недалеко от места, которое, как я впоследствии узнал, носит название Крогклевен.

Из-за крутизны дороги и некоторого износа упряжи моей наемной повозки колеса разболтались, и я оказался с бесполезной теперь лошадью и повозкой вдали от любого дома, усадьбы или деревни, где я мог бы починить повреждения или найти укрытие. Дождь все еще продолжался, льющий, как водный поток. Густой, косматый и непроходимый лес из норвежской сосны возвышался вокруг меня, тени деревьев казались еще темнее из-за необычного мрака ночи.

Оставаться тихо в повозке было неподходящим решением для такого нетерпеливого темперамента, как мой; я отвел двуколку в сторону от дороги, накрыл брезентом свой небольшой багаж и оружейный ящик, привязал к пони и отправился пешком, окоченевший, измученный и усталый, на поиски помощи. И, хотя я был вооружен только норвежским складным ножом, я не боялся воров или нападения.

Идя пешком по дороге под проливным дождем, в шотландском пледе и клеенке, которые теперь были моей единственной защитой, я вскоре заметил боковую калитку и маленькую аллею, указывавшие на близость жилища. Пройдя около трехсот ярдов, лес стал более открытым, передо мной появился свет, и я обнаружил, что он исходит из окна на первом этаже небольшого двухэтажного особняка, полностью построенного из дерева. Створка, разделенная посередине, была не заперта на засов и стояла частично и самым заманчивым образом открытой; зная, насколько гостеприимны норвежцы, я, не утруждая себя поисками входной двери, перешагнул через низкий подоконник в комнату (в которой не было жильцов) и огляделся в поисках звонка, забыв, что в этой стране, где нет каминных полок, его обычно можно найти за дверью.

Пол, разумеется, был голый и выкрашен коричневой краской; высокая немецкая печь, похожая на черный железный столб, стояла в углу на каменном блоке; дверь, которая, очевидно, вела в какую-то другую комнату, открывалась посередине с помощью одной из причудливых ручек, характерных для деревни. Вся мебель была из простой норвежской сосны, покрытой густым лаком; оленья шкура, расстеленная на полу, и еще одна на мягком кресле были единственной роскошью; а на столе лежали «Иллюстрет Тиденде», «Афтонблат» и другие утренние газеты, а также пенковая трубка и кисет с табаком – все это свидетельствовало о том, что кто-то недавно выходил из комнаты.

Я только успел окинуть все эти детали беглым взглядом, когда вошел высокий худощавый мужчина джентльменской наружности, одетый в грубый твидовый костюм и алую рубашку с расстегнутым воротом – простой, но элегантный костюм, который он, казалось, носил с естественной грацией, потому что не каждый мужчина может так одеваться и при этом сохранять видимость отличия. Сделав паузу, он посмотрел на меня с некоторым удивлением и вопросительностью, когда я начал свои извинения и объяснения по-немецки.

– Талер Данско-норвежский, – коротко ответил он.

– Я не могу бегло говорить, но…

– Тем не менее, добро пожаловать, и я помогу вам в продолжении вашего путешествия. А пока вот коньяк. Я старый солдат и знаю, что такое полноценная столовая, а также индийский табак на мокром бивуаке. К вашим услугам трубка.

Я поблагодарил его и (пока он отдавал распоряжения своим слугам отправиться за повозкой и лошадью) стал наблюдать за ним повнимательнее, потому что что-то в его голосе и взгляде глубоко заинтересовало меня.