Чтение онлайн

Развивая тему двойных имен, можно допустить, например, что вторым славянским именем или прозвищем Игоря было «Володислав». Его Игорь мог получить, например, если действительно был снаряжен купечеством Приильменья (вспоминаем: былинный Садко снаряжает Святогора!) и отправился на юг к Черному морю во главе дружины, в значительной степени состоявшей из приильменских славян. Вероятно здесь необходимо пояснение. Похоже, приднепровские славяне X века сами себя славянами не именовали. Даже ПВЛ не называет обитателей Киевщины тех времен славянами, они в ней — «поляне», впоследствии «прозвавшиеся русью». А вот жители Новгородчины — те в ПВЛ как раз славяне, точнее «словене», которые «прозвались своим именем». Поэтому, принимая Володислава как прозвище Игоря, вряд ли стоит соотносить «владение» Игорем славянами с Киевщиной и Поднепровьем. Если славяне вообще имеют отношение к Игорю и его прозвищу, то это должны быть славяне приильменские.

Итак, допустим, Игорь имел второе имя «Володислав» и под ним был вписан в договор 945 года. Соответственно, «Предславой» этого договора следует предположить Ольгу, у которой В. Татищев знавал славянское имя «Прекраса». А Прекрасе по смыслу соответствует скандинавская Фрида, она же в славянизированном варианте Прида или… Предслава по аналогии с Володиславом. Если такое допущение верно, то ситуация приобретает прямо-таки гротескно комический характер. Компиляторы ПВЛ, вставившие в ее текст «список» с договора руси с греками статьей 945 года, не узнали в этих Володиславе и Предславе «списка» своих главных героев «великого князя и княгиню», решили, что казавшиеся им тут обязательными имена Игоря и Ольги пропущены по недосмотру, и поспешили вставить их в текст. Разумеется, в привычном для себя виде с титулами великого князя и княгини. Разумеется, вместе с наследником Святославом. Разумеется, в самом начале, впереди каких-то неизвестных и лишенных приличествующих титулов Володислава и Предславы. В итоге получилось, как в советских времен анекдоте о двух кепках у памятника Ленину: одна, кавказская кепка-аэродром, красуется на голове Ильича, другая, пролетарская со сломанным козырьком, зажата в руке.

По-иному, но ничуть не меньше запутано дело с именем воеводы Свенельда. Казалось бы, здесь все ясно: стопроцентный скандинав, даже отечественная историческая наука с этим смирилась и отразила сей факт в советских и российских энциклопедиях. Действительно, национальность этого персонажа ПВЛ вряд ли подлежит сомнению. Проблема не в ней, а в долголетии вечного «воеводы», который впервые возникает на страницах ПВЛ рядом с Игорем, а окончательно покидает их только с Ярополком, успев тридцать два года прослужить верой и правдой трем князьям и одной княгине, да еще по ходу дела воскреснуть после гибели в сражении у Доростола. Такое долголетие, а главное, воскрешение из мертвых, позволило мне сравнить череду сменяющих друг друга, но выглядящих в ПВЛ на одно лицо свенельдов с незаметно подменяющими друг друга зайцами в рекламе батареек Energizer [82] . Вслед за этим С. Горюнков выдвинул гипотезу о наследственном характере имени «Свенельд» по аналогии с его же гипотезой о наследственном имени «Мальфред» в династии готских правителей древлян. В этой связи Горюнков высказывает дельную мысль: «Современная историческая наука вообще начинает все чаще и чаще сталкиваться с ситуациями, когда оказывается, что имена в генеалогических преданиях правящих родов носят характер не личных, а на-следственно-титульных». Сознаюсь, это приятно. То, о чем я давным-давно твержу-долдоню, вроде бы наконец начинает признавать «современная историческая наука». Что ж, пожелаем ей так держать и далее!

Разумеется, родовые, наследственные и титульные имена гораздо более в ходу и на слуху, чем личные. Личные имена правителей имеют хождение только при их жизни и только в узком кругу приближенных. Немногие удостаивались широкой известности и памяти потомков. А поскольку ПВЛ и прочие наши летописи описывали события Хвека спустя полтора-два столетия, личные имена их участников уже мало кто помнил. В случае же властителей руси ситуацию усугубляло то, что у германцев личное имя вообще было табуировано, а вместо него использовались разного рода заменители от родовых и титульных имен до принятых при жизни прозвищ и кеннингов. Именно к таким наследственно-титульным сам Горюнков отнес имена Мальфреда (Мала и Малко ПВЛ) и Свенельда. К сожалению, он не включил в свой перечень самое главное наследственно-титульное имя «Олег» — на самом деле титул верховных правителей начальной руси, впоследствии превратившийся в наследственное родовое имя. Но мы уже исправили это упущение.

А вот в случае со Свенельдом на самом деле ситуация иная. Тут речь как раз может идти не об имени, даже наследственно-титульном, а просто о титуле, звании или должности. Дело в том, что слово «свенельд» имеет в древнескандинавском языке очевидный нарицательный смысл: по-древнескандинавски sveinn — «парень, отрок», a hald — «власть, владение, обладание» [83] . В итоге sveinnhald, он же свеналъд (варианты свенельд или свенгелъд) в славянизированной передаче, означает нечто вроде «владелец отроков», и это «имя» на удивление точно отражает статус Свенельда при его первом появлении в ПВЛ, где он выступает как раз обладателем отроков, причем отроков лучше одетых, накормленных и вооруженных по сравнению с голодными оборванными коллегами из дружины бедолаги Игоря. В таком качестве своего владеющего отроками персонажа сочинители ПВЛ имели все основания посчитать воеводой. А что касается личного имени этого воеводы, то для них, превративших «свой дом и верную дружину» в братьев Рюрика Синеуса и Трувора, а череду ольгов начальной руси в «великого князя Вещего Олега», превращение нескольких последовательно сменявших один другого зайцев– свенельдов в долгожителя «воеводу Свенельда» было естественным продолжением их трудов на этой ниве, плодами которых обильно произросли якобы личные имена безымянных персонажей русской истории. В их числе и «Свенельд». Причем сочинители ПВЛ, похоже, искренне считали это имя нарицательное именем собственным, личным именем воеводы, так как детей одного из череды «воевод» называли Свенельдичами.

Не здесь ли кроется объяснение имени «Сфенг» византийской хроники? Может быть в ликвидации восстания стратига Херсона участвовал не брат Владимира и не его сын, а всего лишь потомственный высокопоставленный воевода руси, возможно прямой потомок свенельдов-свеягельдов ПВЛ. И если бы в руки ее сочинителей случайно попал этот эпизод византийской хроники, то в ПВЛ Свенельд протянул бы лямку вечного служаки еще дольше, до 1016 года, и успел бы верой и правдой послужить и Владимиру Крестителю, и даже Святополку Окаянному.

В качестве некого курьеза заметим, что возможна другая интерпретация «имени» Свенельда из готского языка как «свинопас», так как по-готски свин — «свинья», а альд — «пастух, пастырь». Такая интерпретация ведет нас не только к принятию готского происхождения Свенельда, но и признанию верховенства в Древлянской земле готов, даже свинопасов, над русью к концу первой половины X века, то есть изменения положения дел на прямо противоположное тому, что мы видели у начальной руси и крымских готов еще в начале X века. Следуя этой курьезной интерпретации, можно где-то понять и в чем-то простить сочинителей ПВЛ, для которых ко времени их писательских трудов, то есть к XI–XII векам, все границы между готами и скандинавами, русью и чудью, давно стерлись, а сами эти компоненты начальной руси перепутались настолько, что авторы ПВЛ сочли за благо разрубить этот узел переносом этникона «русь» на неких мифических «полян», то есть обитателей Киевщины, а этникона «чудь» — на финоязычных аборигенов Новгородчины. В этой связи хочется привести еще одну справедливую ремарку С. Горюнкова: «Между прочим, именно «готский след» в древнерусской истории очень часто принимался и продолжает приниматься многими исследователями за «норманнский» («скандинавский»)». Вот только чтобы разобраться с этими «следами», нужен следопыт почище самого Натти Бампо!

Наделение Игоря и Ольги славянскими, а Изяслава и двух Мстиславов скандинавскими именами само по себе мало что меняет, но помогает отрешиться от безоговорочной веры сказкам ПВЛ и взглянуть другими глазами на события того времени.

Поднепровье наверняка в той или иной степени входило в сферу интересов и активности начальной руси. Родившись в Крыму в начале IX века, она поначалу ограничивала свою деятельность Крымом и его ближайшими окрестностями, в число которых не могло не войти соседнее Поднепровье. К началу X века начальная русь достигла такого уровня влияния на Черном море, что смогла заключить равноправный договор 911 года с Византией. Луже через год-другой мы ее видим на Каспии разоряющей его западное побережье от Дербента до устья Куры. Согласно аль-Масуди, флот руси поднялся от Керченского пролива вверх по Дону и с позволения хазарского кагана, которому была обещана половина добычи, переволокся на Волгу. Несмотря на неудачу похода 912–913 годов русь прижилась на Волге и начала активное освоение «великой русской реки» и пути «из варяг в хазары», который и прежде не был ей совсем незнаком. Не исключено, что именно по нему прошли в Крым те скандинавы, которые стали прародителями крымской руси на крымско-готском субстрате. Более того, поход 912–913 годов на Каспий тоже мог быть спровоцирован скандинавами, время от времени появлявшимися на пути «из варяг в хазары» и подпитывавшими пассионарными контингентами крымскую русь. Вследствие такой подпитки освоение русью Поволжья шло настолько успешно, что через какой-нибудь десяток лет Ибн Фадлан, встретившись с живыми представителями руси в Волжской Булгарии, уже посчитал русь местным приволжским народом.

Очередным пассионарным толчком для крымской руси могла стать в конце 30-х годов X века инъекция скандинавов во главе с Игорем, на сей раз сильно разбавленных приильменскими славянами. Этот толчок, подкрепленный изрядной пришедшей с севера военной силой, подвигнул крымскую русь на авантюрное нападение на Самкерц, повлекшее за собой войну с Хазарским каганатом, а затем и Византией. Все это кончилось катастрофическим разгромом, разбродом и по существу концом крымской руси. Одна ее часть, как мы уже видели, в районе 940 года ушла в поисках нового места обитания в Моравию с каким-то ольгом, известным нам из чешских хроник как Олег Моравский. Другая часть попыталась закрепиться в Закавказье, выбрав для этого столицу Аррана город Бердаа.

Историки с удивлением отмечали в качестве отличительной особенности того предприятия 943–945 годов то, что на сей раз русь не совершала очередное грабительское нападение, как повсеместно делала это раньше, а пришла в Бердаа с мирными намерениями осесть там навсегда. Правда, осесть и править. Но на таких условиях мирно договориться с местным мусульманским населением не удалось, и в итоге на новом поприще русь потерпела полную неудачу. Однако сам факт симптоматичен. Внутри руси уже вызрело понимание того, что стать властелинами какого-либо, пусть даже небольшого, государственного образования, такого, например, как закавказский Арран, гораздо удобнее, чем продолжать жить грабежом и разбоем. Еще бы! Те же или даже ббльшие блага можно получать на регулярной основе с гораздо меньшими хлопотами и опасностями. Надо полагать, действенным стимулом к такому пониманию стала эволюция западного викинга, давшего живые примеры Хроль-ва Пешехода, Харальда Синезубого и подобных им норманнских конунгов, превратившихся в герцогов и королей.

Как и всякому новому, этому вызревавшему и проникавшему в сознание все большего числа варягов руси пониманию приходилось преодолевать сопротивление тех, кто продолжал держаться старых традиций, верований и образа жизни. Отчаянную попытку возродить Крымскую Русь и связанные с ней старые традиции варяжества начальной руси предпринял Святослав — последний каган-варяг рода русского. Но его болгарское фиаско окончательно поставило крест не только на Крымской Руси, но и на самой идее русского варяжества. Уже следующее поколение каганов рода русского предстает пред нами типичными правителями средневековых государств. Это справедливо даже в отношении рудимента Крымской Руси — Тмутараканского княжества [84] и его правителя Мстислава Удалого. Более других детей унаследовавший от своего отца (деда по версии ПВЛ) Святослава варяжский дух и авантюристичный характер, он тоже большую часть жизни провел в походах и сражениях. Но это уже не лихие разбойничьи рейды, не безрассудная месть и не битвы ради самих битв. Мстислав предстает перед нами в первую очередь как средневековый удельный князь, военные акции которого имеют вполне прагматическую цель расширения своих владений. Поэтому за Мстиславом не числится ни рейдов на Константинополь, ни походов в Болгарию или Моравию. Жертвами его военной активности становились только ближайшие соседи — касоги, арранцы и, наконец, приднепровские северяне.