Чтение онлайн

Могильник на Старокиевской горе преподнес археологам интересный сюрприз. Он перестал выполнять свои функции кладбища где-то в конце X века, но сюрприз не в этом. Прекращение функционирования могильника имеет вполне логичное объяснение. Как только на Старокиевской горе не в тенденциозных умозрительных построениях украинских историков, а в реальности появился настоящий средневековый город, он немедленно выплеснулся за ров древней слишком тесной для него крепостишки, а естественно ограниченный с двух сторон склонами горы, мог расширяться только на территорию могильника. Археологам давно известен этот город, он даже имеет собственное название — «город Владимира» — по времени возникновения в правление Владимира I в конце X столетия. Вероятно не случайно начало распространения города на могильник совпадает с крещением Руси, давшим Владимиру «этическое обоснование» уничтожения новой застройкой старого языческого кладбища. По свидетельству Константина Багрянородного, в середине X века, то есть когда могильник еще функционировал, из Киева в Византию ходили торговые караваны руси. Так вот, сюрприз могильника Старокиевской горы заключается в том, что в его захоронениях напрочь отсутствуют предметы византийского происхождения. Стало быть, либо император врал не хуже сочинителей ПВЛ, либо… столица Руси первой половины X столетия, то есть Самват Багрянородного, не имеет никакого отношения к крепостце на Старокиевской горе. Что ж, такое вполне возможно.

На третьей киевской горе, Лысой, археологам известно еще одно поселение со своим могильником и, предположительно, укреплением. М. Каргером оно датировалось IX–X веками, а П. Толочко и тут «в своем стиле» относит самые старые погребения могильника Лысой горы к VIII веку. Российский археолог Г. Лебедев, соглашаясь с Каргером относительно времени жизни поселения, высказал любопытное предположение, что это была крепость, построенная Вещим Олегом, она же Самват Константина Багрянородного [98] . М. Подгайный тоже связал появление поселения и могильника на Лысой горе с захватом Киева Вещим Олегом, но указал, ссылаясь на западных археологов, что они возникли одновременно только в самом начале X века и, следовательно, позже времени летописного Олега [99] . Оставляя в стороне персону «вещего князя» (личности, тем более мифические, для нас не релевантны), нельзя не признать заслуживающим внимания предположение, что комплекс Лысой горы и был Самватом Багрянородного, то есть столицей полюдья «Славинии». К сожалению, в общедоступной литературе слишком мало информации об археологических объектах Лысой горы, но время существования и расположение поселения с могильником над исторической гаванью Киева неплохо соответствуют описанию Константина,

Подол, низменная часть Киева у впадения в Днепр реки Почайны, широкое устье которой издревле служило торговым портом города, привлек внимание археологов относительно недавно. ПВЛ нас заверяет, что до середины X века люди на Подоле не селились, поэтому искать там истоки Киева археологи, традиционно безоговорочно верившие летописям, считали бессмысленным, Когда же у них руки (с лопатами) наконец дошли до Подола, выяснилось, что ПВЛ в очередной раз бессовестно всех обманула. На Подоле мощный культурный слой уходит в глубину до рубежа IX и X веков (древнейшая дендродата для постройки в районе Житного рынка — 887 год). Э. Мюле следующим образом обобщает результаты работы Подольской экспедиции М. Сагайдака: «Подол первой половины X в. был значительным торговым и ремесленным районом с развитой застройкой и сложившейся уличной системой».

Но… в спор с Мюле и, тем самым, со своим коллегой Сагайдаком вновь вступает П. Толочко. Основываясь на давних случайных находках отдельных вещей (одна византийская монета 537 года и керамика, отнесенная им самим к VII–VIII векам), он заселяет Подол уже в VI–VIII столетиях. Не правда ли, знакомая картина: керамика в лучшем случае седьмого века, а Подол заселен уже в шестом! (Кстати, на будущее полезно запомнить время начала заселения Подола у Толочко — VI век.) Между тем, В. Мезенцев ту же керамику датирует IX–X веками, то есть опять на два столетия позднее оценок Толочко. К этому остается добавить, что одиночная потерянная кем-то на берегу монета никак не может быть свидетельством постоянного заселения всего Подола того времени. То есть мы видим еще одну неуклюжую попытку Толочко археологически подтвердить рыбаковский «город Кия». Не мытьем, так катаньем. Невзирая на ПВЛ, в которой Кий «сидел на горе». Видимо Толочко тоже не слишком-то верит ПВЛ. А Рыбакову верит. Понятно, по должности.

А что же все-таки говорят археологи, не обязанные по должности верить Б. Рыбакову и брать соцобязательства по археологическому обеспечению его теорий?

Подводя итоги анализу археологических находок на территории столицы Украины, Ю. Кальмер приходит к ошеломляющему выводу, что IX век — «один из наименее интересных периодов в истории этой издревле заселенной местности». А ведь этот «наименее интересный период» Киева — время становления Киевской Руси согласно ПВЛ и «бурного расцвета Киева» в советских учебниках истории! Между тем, Кальмер относит начало самого раннего (!) «урбанистического» этапа истории города только к 880-м годам [100] . Практически совпадающее мнение высказывает профессор К. Цукерман: «…масштабные археологические раскопки… в Киеве, показали, что история города берет начало в конце IX в., а к середине X в. он превращается в важный городской центр» [101] . И наконец более развернутое, но столь же далеко отстоящее от концепций Рыбакова и их «подтверждений» украинскими археологами заключение Э. Мюле: «Картина, которая складывается в результате обозрения материалов исследований о киевском комплексе поселений последней четверти X в., показывает ряд маленьких, топографически обособленных поселений… Политико-административная и культово-религиозная роль этому поселению [на Старокиевской горе. — В. Е.] как центру в VII–VIII вв. еще не принадлежала. Датировка решающих археологических комплексов — оборонительного рва и капища — остается до сих пор неясной. Не исключено, что оба они возникли только в течение IX века… Отчетливо зафиксированы… военно-политические функции города как центра в X веке. В то время поселение становится центром киевского конгломерата поселений… Подол… в середине Х в. со своими усадьбами, частоколами и улицами выступает уже как развитый район города с выраженным торгово-ремесленным характером. На Лысой горе в районе позднего Копырева конца поселение зафиксировано только в X веке. Было ли поселение на Лысой горе укреплено, неясно».

В итоге три очень близких мнения крупных западных археологов оказываются весьма далекими от того, что постулировали Б. Рыбаков, П. Толочко и их ученики. И, что особенно настораживает, они кардинально противоречат написанному в ПВЛ, советских энциклопедиях и наших учебниках истории. Оппозиция всего мира советской и украинской археологической школе столь одиозна, что признание этого факта пробивает себе дорогу даже на Украине. Один из пока немногочисленных примеров такого признания — резюме публикаций В. Мезенцева, Э. Мюле и К. Цукермана херсонским краеведом М. Подгайным: «…создается впечатление, что украинские историки в вопросах трактовки раннего периода существования Древнерусского государства противостоят всему мировому научному сообществу. В качестве показательного примера можно сослаться на трогательное единство мнений американских и европейских ученых по вопросу о возрасте городища на Старокиевской горе. И те, и другие уличают киевских археологов в заведомо ложной датировке находок с целью искусственно завысить возраст Киева…».

Тем не менее, противостояние П. Толочко и его школы консолидированному мнению западных археологов продолжается. Увы, без каких-либо новых аргументов, вследствие чего это противостояние все больше становится похожим на спор глухих. Но мы, не будучи глухими, все же выслушаем возражения Толочко заграничным оппонентам: «Если бы И. Каллмер, а вслед за ним и К. Цукерман потрудились изучить труды киевских археологов, то они бы увидели, что культурные слои Киева, датирующиеся VIII–IX вв., обнаружены на значительной площади, исчисляющейся десятками гектаров» [102] . На самом деле, судя по опубликованным результатам, оппоненты П. Толочко потрудились и потрудились основательно. Никто ведь не отрицает, что территория нынешнего Киева обитаема с незапамятных времен. Город-то где? Что ж, слушаем Толочко дальше: «Дендродата одной из построек Подола — 887 г. — вовсе не является доказательством начала урбанистического этапа в истории Киева. Просто археологам посчастливилось обнаружить остатки одной из сохранившихся его ранних построек. Она стояла на культурном слое, который образовался в течение VIII–IX вв., содержал керамику, изготовленную на круге так называемого курганного типа, и лепную». (Попутно обратим внимание на «прогресс» во взглядах Петра Петровича: ранее он заселял Подол — мы запомнили эту дату! — с шестого века. Теперь речь идет только о восьмом. Все те же сакраментальные два века, но на сей раз в противоположную сторону!)

А теперь по существу вопроса. Кальмер отнес начало урбанистического периода к концу IX века вовсе не по подольской дендродате 887 года, а на основании всестороннего анализа известных археологических находок. Между прочим, к их числу не относился некий «культурный слой, который образовался в течение VIII–IX вв.» и на котором якобы стояло постройка, датированная 887 годом. Никто кроме Толочко такого слоя на Подоле не знает. Коллега Толочко М. Сагайдак, непосредственно раскапывавший Подол и нашедший ту постройку, однозначно говорит о начале регулярного заселения Подола только с рубежа IX–X веков. Дальше больше. Упомянутая Толочко керамика «курганного типа» характерна только для X–XIV столетий и вряд ли может иметь отношения к выдуманным им культурным слоям VIII–IX, а тем более VI веков. Что же до гончарной и лепной керамики вообще, то если она и служит признаком чего-либо, то отнюдь не урбанизации, так как в деревне горшки нужны не меньше, чем в городе, а смешанного характера сельского населения на Подоле, скорее всего хазарского и славянского.

Что ж, приходится констатировать, что достойных возражений европейским оппонентам у П. Толочко не нашлось. Поэтому предоставим последнее слово Б. Рыбакову. Будучи един в двух лицах — искренне увлеченным историей человеком и академиком-секретарем Отделения истории Академии наук СССР — Борис Александрович сформулировал в одной и той же популярной статье для журнала «Вокруг света» два противоречащих друг другу тезиса. Первый — академика-секретаря и хранителя идеологических устоев: «Мы теперь [103] можем определить, что Киев начал играть свою историческую роль с момента своего возникновения; он возник как историческая необходимость полторы тысячи лет тому назад». Второй тезис — ученого-историка, все же не имеющего морального права игнорировать археологически очевидное: «Обращаясь к данным археологии, следует отказаться от мысли, что археологические раскопки откроют нам классический средневековый город с кремлем и посадом, с торговыми площадями, ремесленными кварталами и несколькими линиями укреплений. Таким Киев станет в пору своего расцвета в X…XIII веках». То есть, если без экивоков, пассажи академика следует понимать так: полторы тысячи лет назад Киев возник как политическая необходимость для советского и партийного руководства УССР, преданно обслуживаемого передовой советской исторической наукой; а вот как историческая реальность он существует лишь с X века, то есть всего тысячу лет. Так что, если не хотим верить европейским археологам, давайте поверим хотя бы Рыбакову.

Рассказывают, Главное политуправление Советской Армии однажды издало приказ пресекать слухи о том, что Киев основан евреями, и утверждать, что Киев основали славяне [104] . Не знаю, издавал ли подобное распоряжение Президиум Академии наук, но если не печатная буква, то крепкий дух его постоянно витал в академических кругах советских историков, особенно на Украине. Этим духом проникнут не только первый приведенный выше тезис академика-секретаря, но и целая концепция Б. Рыбакова о неком «Полянском союзе племен», якобы образовавшемся вокруг Киева и давшем начало Киевской Руси. В этой концепции племена восточных славян политически зреют без всякого вредоносного влияния извне; окончательно созрев, они объединяются вокруг самого спелого в их среде племени полян; Киев, основанный в начале VI века Полянским князем Кием, становится политическим центром этого племенного союза; со временем главенство в союзе каким-то образом прибирает к рукам тоже славянское, но более южное племя русь, однако на троне остаются потомки Кия, чья династия пресекается с гибелью ее последних представителей, Аскольда и Дира, от руки захватчика Киева Вещего Олега. Строго говоря, эта концепция никак не согласуется даже с ПВЛ, где Кий княжит не в большом племенном объединении, а всего лишь «в роде своем», если и вовсе не трудится от зари до зари перевозчиком; Киев — не крупный политический центр союза племен, а «мал градок», платящий дань хазарам; Аскольд и Дир — не наследственные правители древней Полянской династии, а худородные «находники» не южного славянского, а северного варяжского племени. Не подтверждается она и археологией. Город Киев, тот, который стал столицей Древней Руси, как мы уже успели выяснить, возникает отнюдь не в рыбаковские «времена Кия», а на полтысячи (!) лет позже. Что же до великого «Полянского объединения племен», то никаких следов не только «объединения», но и самих «полян» археологи не нашли.

В VIII–X веках, то есть в период расцвета в среднем Поднепровье рыбаковского «Полянского союза», Днепр служит границей между двумя обширными археологическими культурами: луки-райковецкой на правобережье и роменско-боршевской по левому берегу. Первая традиционно сопоставляется с летописными древлянами, вторая — с северянами. Для приютившихся, если верить ПВЛ, на днепровских берегах между теми и другими полян места просто-напросто не остается. Ничем археологически не отличается Киевщина IX–X веков от остального правобережья Днепра. То есть, повсюду на правом берегу живут одни древляне, а на левом — одни северяне. Никаких «полян».