Чтение онлайн

В его роде по отцовской линии мы нашли нескольких душевнобольных, интернированных в клинику: брат отца был шизофреником с манией величия, считавшим себя кайзером Германии. Еще один брат отца был интернирован в клинику в связи с прогрессивным параличом. За дедом пациента по отцу, успешным торговым агентом, работавшим в Германии, что-либо замечено не было; зато его жена, родом из Южной Франции, целыми днями на всех орала, была лохматая, как цыганка, и вообще производила на всех впечатление мегеры.

Сам отец пациента напоминал индийца. Его странная жизнь была жизнью пароксизмально-шизоидного чудака. Как и наш пациент, он был «лунатиком», или, другими словами, страдающим эпилептиформным сомнамбулизмом. Уже будучи студентом, он загорелся желанием уехать в Италию. И вот он уже во Флоренции – занимается в художественной школе. Проходит еще немного времени, и он уже репортер в Лондоне, откуда вскоре перебирается в Индию. Там ему пришлось провести четыре года в буддийском монастыре, забыв о своем христианстве. После возвращения в Германию он сочетается браком с девушкой, с которой дружил в юности, и производит с ней на свет четверых детей, из которых наш пациент является самым младшим. Двое старших умерли еще в детстве от дизентерии. Но и третий их сын, самый любимый, учившийся на агронома, в двадцать один год умирает от остеосаркомы. Для отца смерть этого сына была страшным ударом, после которого он полностью удалился от мира и семьи, общаясь с женой и сыном только письмами. А если же он куда-то и выходил или тем более на улице с кем-то разговаривал, так только с людьми бедными и несчастными. После его смерти, а нашему пациенту тогда было двадцать два года, из дневника отца он узнал, что в прошлом тот имел гомосексуальный опыт. Но пациента это нисколько не шокировало, ведь начиная с семнадцати лет он сам принадлежал к числу инвертированных. Умер отец от инфаркта.

Мать пациента происходила из старинного французского рода, который с восемнадцатого века отличали, прежде всего, преданность главе рода. И в этом браке жена была всего лишь тенью своего мужа, который, в свою очередь, жестоко ее тиранил. До самой смерти (последовавшей в 76 лет) она оставалась незрелым, абсолютно оторванным от жизни ребенком. В своем доме она поселила одного молодого человека, родственника, который сожительствовал сначала с кузиной нашего пациента, а позже и с самим пациентом. Со своим сыном она находилась в мистически окрашенной инцестуозной связи. В последние годы ее жизни, когда она из-за больного сердца начала слишком часто страдать отдышкой, сын должен был вдувать ей воздух из уст в уста, как утопленнице. А она и была утопленницей, тонувшей в своей инцестуозной любви к сыну. Ей было уже за семьдесят, а она все изображала из себя юную, наивную девочку, пытаясь ввести всех в заблуждение якобы имеющимися у нее месячными. Скорее всего, она была истеричкой. В 12-летнем возрасте, в течение года, пока ее не вылечил врач, приехавший из Индии, она страдала истерической слепотой. Пациент всегда подчеркивал ее безмерную, на грани со слабостью доброту, ее тотальную потерянность в этом мире, ее ирреальность и особенно ее красоту. А еще он хотел бы в этом медучреждении «передать на бумаге ее неиссякаемую жизненную энергию».

Пациент был высоким, имевшим частично атлетически, частично диспластически сложенное тело, в котором жила беспокойная, гипераффективная, чувствительная, с одной стороны, робкая, с другой – жестокая душа. В медучреждении он вел себя как очаровательный французский аристократ, но из-за какого-то пустяка мог внезапно озвереть и разораться.

С девяти и до двадцати двух лет, то есть до самой его смерти, он ненавидел своего отца. Эта ненависть и была причиной того, что он, учась в разных институтах, неизменно оказывался худшим из учеников. Лишь в рисунке и живописи его талант сразу бросался в глаза. Будучи лунатиком, он, так же как и его отец, в периоды полнолуния и новолуния приходил в состояние крайнего возбуждения (эпилептоид). Отец предпочитал ему более старшего брата, постоянно подчеркивая, что именно тот является его сыном. И часто уходил с ним гулять, оставив пациента дома, с матерью.

С самого начала своей половой жизни выбор объекта у него был инвертированным, а цель побуждения извращенной. Его самым первым гомосексуальным партнером был брат, которого пациент любил с одиннадцати и до семнадцати лет. И именно брат его и совратил. Чудаковатым был тот малый. Будучи студентом, изучавшим сельское хозяйство, он постоянно следил за погодой и заодно ежедневно отмечал по каждому члену своей семьи, как кто себя вел. Он был и одержимым, и сдержанным, много играл с пациентом, хотя тот его и тиранил. Смерть брата была и для пациента тяжелейшим ударом. (Пациенту в тот момент было чуть больше семнадцати лет. После смерти брата он написал о нем роман в двух томах.)

После отношений с братом, которые заключались во взаимной онании, он искал и других партнеров для такого рода занятий и находил их – одного за другим. Первый из них, ставший настоящим другом пациента, еще до знакомства с ним был активным анальным садистом и продолжал быть им и далее. Верность этим мужчинам пациент не хранил; но к тому, своему первому другу, он возвращался снова и снова. Партнеры, с которыми он сходился, были безбородыми, мягкими, женственными молодыми людьми, точно такими же мальчиками, каким был и сам он, в период своего полового созревания. Они должны были быть с ним абсолютно пассивными, а вот он владел ими тиранически, пытаясь и обучать их, и направлять. И ревновал их он часто, иногда просто зверея. Отец сразу заметил его склонность к гомосексуальным отношениям. И однажды, когда тот читал книгу об Оскаре Уайльде, вырвав ее из рук, спросил напрямую: а не к этой ли сексуальной ориентации относится и он сам? Когда пациент ответил «да», отец шокировал его словами: «Мой тебе совет, завязывай с этим делом! Я знаю, что это такое, я испытал это на себе».

Как это свойственно большинству инвертированных, пациент пробовал и гетеросексуальную жизнь. В 22 года он предпринял такую попытку с проститутками. Первая женщина, с которой он имел более-менее продолжительные отношения, была лет на десять старше его. С нею он испытал всю прелесть эротического половодья. Но, тем не менее, через год он ее бросил и вернулся к тому, своему первому другу, а с ним и к анально-инвертированной сексуальности. Вел он свою чрезмерную, ненасытную половую жизнь со многими представителями мужского пола. Получал удовольствие он и от опасностей, скандалов и напряженности в отношениях. Неоднократно его обвиняли в развратных действиях, совершаемых с несовершеннолетними мальчиками. Но ему удавалось, в конце концов, выходить из воды сухим. И не заставило его все это отказаться от гомосексуализма. Он не задерживался надолго ни на одном из своих партнеров. Ибо стремление обладать как можно большим количеством мужчин было у него ненасыщаемым. Это гипертрофированное стремление к обладанию и является, по нашему мнению, главным стремлением каинитов (Кана = обладание).

Наряду с гомосексуальной страстью, была у него еще и страсть к алкоголю и медикаментам. Пил он в основном по вечерам до полбутылки коньяка, чтобы стимулировать, как он говорил, алкоголем свою работоспособность. Он был полуночником и потому работать мог преимущественно по ночам.

Невротичность пациента, находившаяся на грани с параноидным психозом, проявляла себя, наряду с упомянутыми сомнамбулизмом, еще и жесточайшими каинитическими приступами страха, навязчивостью в мышлении и образованием иллюзий. Его страхи часто имели характер предчувствия катастрофы: например, того, что должна умереть мать, что его кузина попадет под машину, что его друг или отец погибнут в результате несчастного случая и т. д. Часто он боялся и того, что может погибнуть он сам. И его навязчивые мысли были такого же танатоманического содержания: о том, что надо убить своих отца, мать или кого-либо еще. Но он относился к ним как к бредовой идее, поскольку, как он считал, эти мысли принадлежали не ему. Ведь они появлялись, хотя и в его голове, но исключительно на английском языке! Возможно, таким образом он хотел дистанцироваться от своего другого Я. Он так и говорил: я имею одно дневное и одно ночное Я, и они постоянно чередуются во мне, как две смены рабочих на заводе. Часто в его голове крутились, беспокоя его, и «навязчивые идеи», что он может умереть. Даже оккультные, мистические и магические мысли, с которыми его отец вернулся из Индии, приходили часто в голову ему, и он свято верил, что может вдыхать в себя жизненную силу своей больной матери и даже пересылать ее кому-то в письмах.

Концентрация его мыслей на смерти была у него как в активной, так и в пассивной форме. Мы чуть выше упоминали, что у него было желание убить отца, а несколько позже и мать. Кроме того, его мучили мысли еще и о самоубийстве.

Свою первую попытку суицида он совершил в 22 года. Полночи он сидел на краю кровати, сжимая в руке револьвер – ожидая, когда в его комнату зайдет отец, чтобы застрелиться у него на глазах. Когда же отец туда зашел и, отобрав у него оружие, поставил его на предохранитель, пациент набросился на него с кулаками. Какое-то время они катались по ковру, но затем отец встал и ушел в свою комнату. В качестве причины своей попытки самоубийства он назвал свою ненависть к отцу, к «этому старому Лаю, который хотел воспользоваться правами Эдипа на его брата». «Но, похоже, отец жаждал иметь также и меня». Он не мог идентифицировать себя с отцом, хотя во многом был на него похож. А именно: 1) сомнамбулизмом; 2) страстью к бродяжничеству; 3) гомосексуализмом; 4) талантом к рисованию; 5) тираничностью и 6) последним по порядку, но не по значению – оба были коммерсантами.

Одним из парадоксов, который известен психиатрам, является то, что люди, живущие в парапсихологическом, оккультном, ирреальном мире имеют неимоверные способности зарабатывать деньги. К таковым относился и наш пациент. После смерти отца он играл на бирже с таким успехом – как он говорил, благодаря исключительно предчувствию – что смог неплохо разбогатеть.

Экспериментальная диагностика побуждений вскрыла у него 1) инвертированную и перверсную сексуальность; 2) фобии; 3) стремления к деструкции и самоубийству; 4) эпилептиформные сумеречные состояния; 5) навязчивость и 6) доминирование принципа удовольствия. Выявлено также путем тестирования нарушение контактов и стремление к вечному поиску.

В течение более чем двух десятилетий после работы с этим пациентом я слышал время от времени о его успешных выставках в Париже и читал рецензии на его романы. Последнее сообщение о нем, которое передал мне его друг, было сообщение о его самоубийстве.

Пробанд был художником, обращавшим на себя внимание своей экстремальной жестокостью, своим патологическим честолюбием и неуживчивостью. Как художник он проявил себя еще в юном возрасте, приобретя и имя и даже славу, однако вскоре в его карьере наступил застой. Причиной были, как оказалось впоследствии, его мания величия и мания преследования. Его идеалом, как человека и художника, был Рембрандт. Когда пробанд осознавал то, что не в состоянии создавать такие же великие полотна, как у Рембрандта, кисть выпадала из его рук и он становился нетрудоспособным, отвернувшимся от людей, становился ворчливым и часто пугал людей своими странным видом. Как выяснилось позже, его манера держаться обособленно также имела глубинный побудительно-патологический корень. Он был экстремальным садистом, удовлетворявшим свое садистическое побуждение тем, что своих сексуальных партнеров бил вымоченной в воде плетью. Этот садизм определял и судьбу его побуждений в целом. Женился он трижды. Его первая жена совершила самоубийство при весьма загадочных обстоятельствах. Однажды утром ее нашли в кровати мертвой, лежащей рядом со спящим мужем. В этом браке у них родилось два ребенка: сын, перенесший полиомиелит, и дочь, о печальной судьбе которой будет сказано ниже. Со второй женой прожил вместе он очень мало. Установить что-либо о судьбе этой женщины нам не удалось. Его третья жена, без сомнения, была и психическим состоянием, и генородственностью наиболее ему близка. Она была его ученицей и, как начинающая художница, влюбилась в своего мастера.

Когда же они поженились, она прекратила свои занятия живописью и стала служанкой и рабыней своего мужа. Их любовная связь имела глубинные корни – свои сексуальные чувственные порывы он выражал с помощью плети. Вымоченные в воде, они всегда лежали наготове и в ванной, и возле кровати. Наряду с другими своими странностями, художник имел еще склонность напяливать на себя маску «святого»: дома он предпочитал одеваться как монах, говорить елейно, придирчиво порицая человеческие недостатки. Он был прямо-таки воплощение Савонаролы [16] . Свои нарциссические потребности он удовлетворял еще и тем, что рисовал на картинах самого себя, большей частью одетого монахом. Он избегал общения со своими коллегами-художниками, рассорившись со всеми ими. И всегда носил с собою в сумке длинный острый нож и револьвер. Однажды ночью он застрелил на улице, находясь в состоянии «необходимой самообороны», какого-то мужчину. И вроде бы это был уже не первый случай, когда ему приходилось убивать людей в состоянии необходимой самообороны. Параллельно с продолжающейся нищетой, которую от других он изо всех сил пытался скрывать, из года в год росло и его внутреннее беспокойство. Он уезжает за границу, чтобы там снова взяться за рисование и прийти в себя, однако ничего из этого не получается. Меж тем его дочь от первого брака, к которой он был крепко привязан имеющей глубинные корни инцестуозной любовью, выросла и там же, за границей, вышла замуж и родила дочь. И этой внучке с трудом, но удалось-таки восстановить душевный покой затравленного, несчастного художника.

Однажды, когда его дочь с маленьким ребеночком находились у него в гостях, художник, встав ночью с заранее обдуманным намерением и выполнив сперва со скрупулезной педантичностью все предварительные действия, вогнал в голову своей жены, своей дочери и своей внучки, спящих под одеялами, по одной пуле, а затем направил винтовку на самого себя. Погибли, таким образом, все четверо.

27-летний мужчина, изучающий философию и теологию (!). У его матери была мигрень, кроме того, она была еще и истероидной. У пациента в детстве, должно быть, были «судороги», и еще он до 14–15 лет страдал ночным недержанием мочи. До сих пор не имел никаких эпилептических приступов, никаких абсансов, кроме мигрени. По характеру был вспыльчивым. Его импульсивно возникающие желания совершить самоубийство Дукост'e описывает следующим образом.

О близости приступа предвещали мучительные сердцебиения. Ощущал он при этом нестерпимо сильное, нарастающее сладострастное желание собственной смерти. И еще пациент говорил, что «лишать себя жизни ему хотелось бы не один раз, а тысячекратно». Приступ длился около получаса, и, хотя пациент сопротивлялся ему всеми силами, думая лишь о Боге, мысли его, тем не менее, снова и снова возвращались к самоубийству. Затем импульсивное желание внезапно прекращалось, в большинстве случаев после того, как оно достигало своего апогея. После этого он чувствовал сильнейшую усталость, глухую продолжительную головную боль и непреодолимую потребность выспаться. И пациент после такого приступа с желанием суицида обычно спал не менее 8–10 часов.

Приступы возобновлялись регулярно, каждые 3–4 недели. В течение полутора лет его заболевания, приступы желания совершить самоубийство стали возникать чаще (по 10 раз в день), однако при этом они становились короче по времени протекания (10–20 минут). Но когда, благодаря антиэпилептикам, у него на пять – шесть недель исчезали большие эпилептические припадки, вновь появлялись и исчезнувшие до этого приступы желания суицида, причем именно с более высокими интенсивностью и частотой, те, что совершенно было исчезли, пока происходили «эпилептические» припадки. В это время, в «приступе стремления убивать», у пациента возникало сильнейшее желание убить свою методистку, но он смог воспротивиться этому стремлению. Интересно, что приступы желания суицида были для пациента более невыносимыми, чем «настоящие» большие эпилептические припадки. По этой причине он самостоятельно приостановил принятие антиэпилептических лекарственных препаратов и начал принимать их лишь тогда, когда в течение месяца у него происходили только одни эпилептические припадки, а приступы склонности к суициду отсутствовали.