Чтение онлайн

Рияд Калдас спросил:

— А когда закончится война?

В этот момент раздался сигнал, возвещавший о прекращении опасности, и люди в убежище смогли вздохнуть с облегчением. Камаль сказал:

— Это была всего лишь забава итальянцев!

Во тьме словно летучие мыши они покинули бомбоубежище, двери которого пропускали одну тень за другой. Затем из окон замерцал тусклый свет, и все углы помещения наполнились людскими голосами…

Кажется, что этот краткий миг тьмы напомнил каждому нерадивому созданию о ценности жизни, с которой не сравнится ничто в этом мире…

Со временем старый дом в Байн аль-Касрайн принял обветшалый и запущенный облик. Повседневный распорядок в нём распался, прекратились кофейные посиделки, а ведь именно этот распорядок и эти посиделки и составляли его оригинальных дух. В первой половине дня Камаль находился в школе, Амина совершала духовные прогулки между мавзолеем Хусейна и мечетью Святой Зейнаб, Умм Ханафи была внизу в помещении пекарни, господин Ахмад лежал на диване в своей комнате или сидел на стуле в машрабийе, а Аиша, предоставленная самой себе, блуждала между крышей и своей комнатой. Одно лишь радио в гостиной продолжало горланить до самого вечера, когда Амина и Умм Ханафи собирались там вместе. Аиша пребывала в своей комнате или проводила с ними некоторое время, а затем уходила к себе. Хозяин дома не покидал своих покоев. Если Камаль возвращался пораньше, то сразу же стремился забиться на верхнем этаже в кабинете. Изоляция главы семейства была поначалу источником печали в доме, но затем и он сам, и остальные привыкли к этому. Горе Аиши было настоящей трагедией, к которой впоследствии также привыкла как она сама, так и другие. Амина по-прежнему просыпалась первой, будила Умм Ханафи, после чего совершала омовение и вставала на молитву. Умм Ханафи вставала — ей досталось самое хорошее здоровье из всех — и направлялась в домашнюю пекарню внизу. Аиша же только-только с трудом продирала глаза и пила сразу несколько чашек кофе, а затем зажигала одну сигарету за другой, а если её звали к завтраку, ела всего несколько кусочков. Она умерщвила свою плоть настолько, что превратилась в настоящий скелет, покрытый выцветшей кожей. Волосы её начали выпадать, после чего она была вынуждена обратиться к врачу, чтобы не остаться лысой. Столько напастей свалилось на неё, что врач посоветовал ей удалить оставшиеся зубы. От прежней Аиши осталось одно только имя да неискоренимая привычка глядеть на себя в зеркало, хоть и не для того, чтобы прихорашиваться. Она делала это по привычке, с одной стороны, и из углублённого внимания к своему горю, с другой. Иногда казалось даже, что она мягко покорилась воле судьбы и подолгу сидела рядом с матерью, принимая участие в разговоре. Бывало и так, что её увядшие губы раскрывались в улыбке. Временами она навещала отца, чтобы осведомиться о его самочувствии, или поднималась в садик на крыше и бросала курам зерно. Однажды мать сказала ей:

— Как бы ты обрадовала моё сердце, Аиша, если бы я всегда видела тебя такой бодрой!..

Вытирая глаза, Умм Ханафи сказала:

— Пойдёмте-ка в пекарню да приготовим что-нибудь замечательное!

Однако в полночь мать проснулась от звука плача, доносившегося из её комнаты, и побежала к ней, стараясь не разбудить спящего супруга, и обнаружила, что Аиша сидит в темноте и рыдает. Когда та ощутила вблизи себя присутствие матери, она вцепилась в неё и воскликнула:

— Если бы она оставила мне своё дитя, что носила в животе! У меня осталось бы напоминание о ней! В руках моих ничего нет, и мир этот пуст…

Мать обняла её и сказала:

— Я лучше остальных знаю о твоих бедах. Нет утешения для такой скорби. Если бы я могла принести себя в жертву за них! Но Аллах велик, и мудрость Его возвышенна. К чему скорбеть, бедная моя?!

— Всякий раз, когда я засыпаю, я вижу во сне их или свою жизнь тогда…

— Скажи, что Господь наш един. Я сама долго испытывала то же, что и ты. Ты разве забыла о Фахми? Но от верующего, подвергшегося страданию, требуется терпение. Где твоя вера?

Аиша раздражённо воскликнула:

— Моя вера?..

— Да, вспомни свою веру и моли Господа Бога послать тебе милосердное облегчение оттуда, откуда ты даже не ждёшь…

— Милосердие?!.. Где оно, это милосердие, где?

— Его милосердие объемлет всякую вещь. Пойдём со мной в мечеть Хусейна, положи руку на его усыпальницу и прочти «Аль-Фатиху», и тогда огонь твой превратится в прохладу и спасение, как было с нашим пророком Ибрахимом…

Однако отношение Аиши к своему здоровью не было лишено сумятицы: то она навещала врачей прилежно и регулярно, так что они считали, что она вернула себе интерес к жизни, то запускала себя и в самой что ни на есть самоубийственной манере и пренебрегала советами. Зато посещение кладбища было единственной традицией, от которой они ни разу не отступала: щедро и благоговейно тратила своё наследство, оставшееся ей от мужа и дочери, на уход за их могилами, пока не превратила их в роскошный сад, пестревший цветами и душистыми травами. В тот день, когда к ней пришёл Ибрахим Шаукат, чтобы завершить оформление наследства, она засмеялась, словно сумасшедшая и заявила матери:

— Поздравьте меня с наследством от Наимы!..

Камаль заходил к ней всякий раз, как ощущал, что она спокойна, сидел некоторое время рядом, ласково и любезно обращаясь с нею. Он долго молча вглядывался в неё и с грустью представлял себе то совершенное лицо, дарованное ей Богом, и то, что осталось от него ныне. Это было не просто истощение, не просто болезнь, но и скорбь во всех смыслах слова. От него не скрылось их поразительное сходство в том, что касалось постигших обоих несчастий: она потеряла своё потомство, а он утратил надежды. Как и у неё, у него не осталось ничего. Однако её дети были существами из плоти и крови, тогда как его надежды были иллюзорны и обманчивы!.. Он сказал однажды своей семье:

— Не лучше ли пойти в бомбоубежище, когда раздастся сигнал тревоги?

Аиша ответила:

— Я не покину свою комнату…

Мать тоже сказала:

— Эти налёты безопасны, а пушки похожи на фейерверки…

Голос отца донёсся из глубины его комнаты:

— Если бы я мог дойти до убежища, то предпочёл бы скорее отправиться в мечеть Хусейна или в дом Мухаммада Иффата…

Однажды Аиша в спешке спустилась с крыши, тяжело переводя дыхание, и заявила матери:

— Случилось что-то необыкновенное!..

Мать поглядела на неё с любопытством и надеждой, и Аиша вновь заговорила, так и не переведя дыхания:

— Я была на крыше и наблюдала за заходом солнца, и почувствовала такое отчаяние, какого никогда раньше не испытывала, и внезапно на небе появилась яркая вспышка света, и я громко воскликнула: «О Боже!»

Глаза матери расширились от удивления: было ли это желанным милосердием, или новой бездной скорби? Она пробормотала:

— Возможно, то было милосердие Господа нашего, дочка!..

Лицо Аиши засияло от радости:

— Да, и я закричала: «Боже!», и свет этот заполнил весь мир…

Они все вместе принялись думать над этим событием и наблюдали с явной тревогой. Аиша оставалась по несколько часов на крыше на своём посту, наблюдая за появлением света снова, пока Камаль однажды не сказал сам себе: «Интересно, а не признак ли это конца, по сравнению с которым сама смерть покажется заурядной?»

Но к счастью — причём для всех — Аиша, казалось, забыла этот случай со временем и больше не упоминала про него. Она глубоко засела в своём особом мирке, который сама же и создала и в котором жила одна-одинёшенька, независимо от того, находилась ли в своей комнате или сидела рядом с остальными членами семьи. Бывали моменты, когда она возвращалась к ним из своего мира, словно из путешествия, а затем вновь направлялась в путь. У неё появилась новая привычка — разговаривать сама с собой, особенно когда она оставалась одна, что очень сильно тревожило её семью. Хотя она разговаривала со своими покойниками, в то же время осознавала, что они мертвы, и не представляла их себе призраками или тенями. В том и состояло утешение для тех, кто её окружал…

До чего холодно этой зимой!.. Напоминает одну зиму много лет назад, которую люди приняли за точку отсчёта. Но была ли то зима, год или что-то ещё? Боже мой, где же память, что подтвердит это?.. Старое сердце моё стремится вспомнить ту безымянную зиму, что является частью прошлого, и воспоминания о нём лишь вызывают потаённые слёзы.

В том прошлом он рано просыпался, принимал холодный душ несмотря на зимний мороз, набивал свой живот и отправлялся по делам в людской мир, мир свободы и бодрой деятельности, о котором ныне ему неизвестно ничего, кроме того, что рассказывают другие. Они словно говорили о мире, что находится на том краю света. Теперь он был свободен и мог спокойно сидеть себе на диване в комнате или на стуле в машрабийе, но вместе с тем всё это тяготило его, подобно домашнему заточению. По необходимости он принимал ванную или сам менял одежду, и всё равно проклинал своё затворничество. Один день в неделю он мог покинуть дом, опираясь на трость или в экипаже, и тогда либо посещал мечеть Хусейна или кого-нибудь из друзей, и часто молил Аллаха спасти его от такого домашнего ареста.

Сегодня же он не мог подняться с постели, и границы его мира не выходили дальше матраса. Даже в ванную он не ходил. Грязь в расчёт не принималась. Губы его обиженно надулись, а горький вкус поселился во рту. Так он сидел на своём матрасе день и ночь, принимал пищу и справлял нужду. И это он — тот, который считался образцом изящества и элегантности, душившийся одеколоном! Этот дом, что покорился его абсолютного господству, стал глядеть на него теперь с жалостью, если он чего-то просил, или порицал, словно ребёнка.