Чтение онлайн

(Из рассказов о допросе.)

…Свидетель должен подписать каждую страницу протокола; следователь, получая его подпись на какой-нибудь странице, эту страницу прячет и больше не показывает. Следователь не пишет на первой странице название дела, но оставляет для него пустую строчку. Почему он так поступает? Вам нетрудно понять его конечную цель — она незамысловата. А если вы его ловите с поличным, свое мнение вы вправе записать в протоколе, поскольку обязаны говорить правду. К сожалению, только один из вас дал в этом подписку. Однако следует быть осмотрительным и тактичным. И нет таких рецептов, коих надо придерживаться слепо. "Вы ведете себя абсолютно не в соответствии с собственными рецептами", — скажет мне следователь (когда-нибудь). "Наверное, "ловит", — подумаю я и скажу: "А почему вы уверены, что я автор этих рецептов?" — Так скажу я, пусть даже я автор этих рецептов. И это не будет ложью.

Вообще, если говорить очень и очень серьезно, ложь — это прожорливый паразит на болезненном теле правды. Ложь всегда поедает правду. Вот оттого, наверное, правда иногда так плохо выглядит.

— Я был возмущен попыткой обмануть меня, поэтому чистосердечно

признался, что презираю и его самого, и его дело.

Он спросил: "Означает ли это отказ от показаний?"

Я ответил: "Нет". Но, к сожалению, потом он убедил меня отказаться

от показаний.

(Из рассказов о допросе.)

Известно, что санкции за отказ от показаний незначительны, но когда этим станут злоупотреблять, наказание может быть легко пересмотрено и окажется в конце концов более суровым. Ясно, таким образом, что злоупотреблять отказом от показаний не надо. С другой стороны, если, отказываясь от дачи показаний, вы становитесь, с точки зрения следователя, "пособником преступления" и он угрожает вам, допустим, семью годами, то вы вправе не давать показания (разумеется, сито "Л"). Вы всегда имеете право отказаться от дачи показаний, если вам угрожают чем-либо кроме санкции по ст. 182 УК (сито "Д").

Многие политические процессы последних лет вызвали протесты именно фактами нарушения закона. Зачастую суд, обвиняя в клевете, не опровергал клеветы. Не допускается даже, что подсудимый, распространяя ложь, мог верить, что утверждает правду (т. е. факт заведомой лжи — как того требует закон — не устанавливался). Спрашивается: можно ли такие нарушения использовать как причину отказа от любых показаний по любым политическим делам вообще? Вопрос, конечно, трудный, но ответ простой — нельзя.

Как вещь нехитрая, отказ от показаний имеет достаточное число горячих поклонников: "Что с ними, со сволочами, разговаривать?" А ведь то же самое может сказать следователь своему коллеге.

Нет, заранее отказываться от показаний, пожалуй, глупо и в известном смысле — аморально. По существу это означает отвергать закон. Человек, отвергающий закон, не способен защитить себя законом, и в этом смысле он солидаризируется со своими врагами. Закон необходимо отстаивать. По-всякому, но законно. Отказываться от этого нельзя. (Кроме того, следует обратить внимание также и на то, что ваши показания обязательно прочтет обвиняемый. Для него, сидящего в тюрьме, ваши слова — добрая весть с воли.)

Читатель. Вы предлагаете играть со следствием в игру.

Автор. Да, наверное, это так выглядит. Но правила игры написаны

нечетко, следовательно, каждый участник интерпретирует их

по-своему. Побеждает та интерпретация, которая менее противоречива.

Ну а то, что один из двух называет свою интерпретацию правил

нравственными принципами, — это его дело.

(Из беседы автора с одним из читателей.)

Листая какую-то книгу для следователя, я поначалу не придал значения приведенной ниже цитате. Впрочем, ничего особенного. Под паутиной скучного текста большая мудрость не лежала, судите сами: "Использование технических средств фиксации информации для хода результатов следственного действия не требует соблюдения тех процессуальных норм, которые регламентируют применение этих средств для процессуальной фиксации".

Нет, конечно, можно гораздо проще. Например: доктор физико-математических наук А. замечал, что в моменты, когда между ним и следователем возникали споры, обычно звонил телефон. Следователь не говорил по телефону, а только слушал. Зато потом он всякий раз существенно менял свою позицию в споре. Словом, создавалось впечатление, что допросом руководит "невидимка", которого следователь будто бы стеснялся. Можно бы считать это домыслом ученого, но, с другой стороны, многого-то мы действительно не знаем. Если ни с того ни с сего, например, судья делает перерыв на 15 минут, мы только рады. А зачем ему перерыв на 15 минут, никого не интересует, забот и так по горло.

Как-то именно в такие 15 минут я стоял в коридоре суда, размышляя над своим письмом по поводу некорректного поведения судьи. Рассматривалось дело о неосторожной езде на собственном автомобиле одного желающего уехать в Израиль. Уголовные обвинения вместо политических — не новая мода. Но тогда я думал над письмом, оно казалось мне очень важным. А что в действительности было важным, я не знал.

— Запрещаю вам писать письмо, — сказал мне совсем не милиционер, а обвиняемый. Это, наверное, было самое важное, поэтому я с интересом спросил: "Почему?" — "Мой процесс, я имею право вам запрещать", — ответил обвиняемый.

Тут была, вероятно, какая-то логика, поскольку мудрые и добрые евреи, стоявшие рядом, сочувственно закивали: — Раз Витя против, писать не надо. Это его процесс.

После перерыва в зал меня не пустили — на этот раз милиционеры. Они сказали: "Места нет!". Сзади кто-то сочувственно закричал: "Да ведь это его двоюродный брат! Двоюродный брат! Пустите его!". Но я не был двоюродным братом, и здесь мне не особенно хотелось им быть. То ли чувство брезгливости к вранью, то ли что-то другое, не знаю. Нет. Если он имеет право запрещать мне писать письмо у него на процессе, то я по крайней мере имею право не врать, где хочу. Ну ладно. Я остался размышлять в коридоре.

А в зале между тем шел допрос жены обвиняемого. Потерпевшая неубедительно поясняла, как ей предлагали взятку. Жена подсудимого (она же свидетельница по делу своего мужа) говорила более убедительно. Наверняка ей поверили больше. Но в какой-то момент она переборщила:

— Я могу доказать, что не предлагала взятку.

— Как? — изумился судья.

— Все свои разговоры я записывала на магнитофон.

Ничего не поделаешь: бедная женщина не понимала своего собственного цинизма. Почему такое случается и кто виноват, можно думать сколько угодно. Но от судьи, который до этого случая беспричинно кричал на каждого свидетеля, все ожидали какой-нибудь реакции. Наверное, что-то ему мешало. Возможно, что-то происходило в течение 15-минутного перерыва. Кто знает? Не был ли сам судья опутан теми же проводами, что и злосчастные супруги? Во всяком случае я надеюсь, что в его доме среди множества разных и полезных книг нетрудно найти ту, из которой я выбрал приведенную в начале цитату.