Чтение онлайн

Однажды в небе пролетела неведомая птица под названием «йога». Она уселась на клотике, выше флагов, и пропела чудесную песню о светлом будущем, о счастье и мире, о стальном здоровье и великих смыслах жизни. Из-за грохота музыки и невыветрившихся паров рома в головах матросов, кухарок и офицеров команды, экипаж услышал только одно – асаны. Нужно делать из тел замысловатые позы, и тогда все наладится. Бросились печатать журналы, издавать книги, «продвинутая» часть улеглась на специальные коврики в ожидании чуда. Идут года, нить времени наматывается на веретено прошлого, но на восходе не появляется новых красок. Уныние овладевает практикующими «йогу», так как счастье не коснулось их сердца.

Но что это? В недрах корабля то там, то здесь по утрам иногда слышится та же песня, которую пела на клотике неведомая прежде птица. Чуткие уши неодурманенных алкоголем и деньгами людей правильно усвоили мелодию, твердо запомнили слова. О чем эта песня йоги? В чем ее суть? В чем загадка многотысячелетнего эликсира от удушья ядовитого понятия «прибыль»? В экзотических упражнениях? В специальном дыхании и медитациях?

Нет, нет, нет! Точно так же, как зарождается душа, как соединяются влюбленные на небесах, очень тонко и незримо начинается йога. Окутанная нежными эманациями этических норм, принципов и правил, она проявляется в человеке, практикующем асаны и пранаямы. Заканчивается практика, человек начинает действовать, творить, общаться, зарабатывать деньги. Без этики йоги его действия грубы, неосознанны и вредны как для себя, так и для других. Да, у него появляется больше энергии, но она разрушающа. Он может лучше концентрироваться, но не на полезных для себя и своих детей смыслах.

Йога без глубокого понимания ахимсы – злонеприношения, сатьи – правдивости, астейи – неалчности, брахмачарьи – контроля за желаниями и страстями, апореграхи – отклонения незаслуженных материальных благ – полезная физкультура. Полезная только для одного, и опасная для других.

Звучит и разливается песня йоги над океаном и землей. Ее смысл в междустрочьях и полутонах, в порождаемом эхе. Сто дней нужно не употреблять алкоголя и пять лет молчать, как при приеме в школу Пифагора, для того, чтобы понять сокровенный смысл. Стоит ли идти на такие жертвы? Прислушайтесь к своим впечатлениям…

Про наш Корельский край столько в газетах писали, столько напраслины говорят, что придумал я сказать все как есть у нас. Хошь верь, хошь не верь, а всю сущу правду, каку знаю, скажу.

В наших местах скалы каменны, леса – чащобы, реки да озера льдисты зимой, болота больши, топки, а ягодны. К примеру, река наша Вуокса то озером, то ручьем обернется, течет то к закату, то на восток. Берегами ягодными и грибными многих пленила.

Давно уже лесами бережными селились тут люди. Ныне разроют финский фундамент, а под ним новгородский, глубже – корельский, да еще под ним тиверская кладка. Городские гости расфуфырены, ка-менны дома с флигелями ставят, деревянны избы ладят, хонками называют.

Ну а мы с ветром дружим, хорошо и с дождем дружбу вести, деревья почитаем. Летом у нас почти круглы сутки светло, мы и не спим: день работаем, а ночь гулям да с зайцами вперегонки бегам. А с осени к зиме готовимся. В эту пору по небу летающи тарелки скользят. Гуси да лебеди на юг крылят, а эти к нам. Как только тарелки эти зачастят, мы их собирам, стараемся.

Там внутри добра разного много утоптано. Кому што. Мы эти добром гостей угощам и себе оставлям.

Я вот таких тарелок наловил, так ко мне туристов-гостей валом нагнало. А мне неохота погребицу день-деньской распахивать – квас да пиво греются, меж тарелок стоят…

Вот така корельска земля. Да это не сказка кака, а взаболь у нас так: кругом народ читающий, знающий, соврать не дадут. У нас так и получается: «Не любо – не езжай».

В прежно время к нам бабы без мужей аль вдовы каки редко приезжали. Народ жил дружно, хозяйки да матери ласковы, мужики работящи, чего бороды в сторону отворачивать? Но ежели кака непутева быв-ша женка иль девка любы себе просила, мы не обманывали. Про это дело надо объяснительно обсказать, чтобы сказанному вера была. Это не выдумка, а так дело и было.

В стары годы у здешних людей любови было предостаточно. За весну и лето столько накопится, что к зиме не знали куда девать. Придумали песни петь да стихи складывать. А морозы жили тогда градусов на двести, на триста. На моей памяти доходило до пятисот. Старухи сказывают – до семисот бывало, да мы не очень верим. Что не при нас было, того, может, и вовсе не было.

На морозе всяко слово как вылетит – и замерзнет! Его не слышно, а видно. У всякой песни свой вид, свой цвет, свой свет. Мы по льдинкам видим, как у кого любовь на сердце, что сказано, как сказано. Взрослые порой работают, а девкам первое дело – песни. На улицу выскочат, от мороза подол на голову накинут, затянут песню старинну – любовну, с переливами, с выносом! Песня мерзнет колечушками, тонюсенькими-тонюсенькими, колечушко в колечушко, отсвечивает цветом каменья драгоценного, отсвечивает светом радуги. Девки из мороженых песен кружева сплетут, да всякие узорности. Дом по переду весь улепят да увесят. На конек затейно слово с прискоком скажут. По краям частушек навесят. Где свободно место окажется, приладят слово ласково: «Милый, приходи, любый, заглядывай!»

Наряднее нашей деревни нигде не было. Порой за зиму столько любовных песен напевали, что по улице пройти трудно. Стали тогда сани грузить, да в лес и поле песни свозить. Весной песни затают, зазвенят, как птицы каки невиданны запоют! Звон этот потом летом и осенью в воздухе разливается, только чтоб услышать – тихонько стоять надо.

Вот за этим звоном бабы да девки приезжали. Зимой такая одинокая наберет охапку песен да дома на полу рассыплет. Сначала рассмотрит внимательно, потом песни таять начинают да в ушах звенеть. Этого ей и надо. Услышит то, что хотела, и уедет. Нам потом депешу шлет да деньги – свадьбу сыграла, любовью богата.

Летом жалостливы старики да старухи городских девок в те места водили, куда зимой любовны песни свозили. Там они постоят, сердечком своим звон послушают, да оттают, как льдинки на солнышке. Уезжали веселы, напевны.

Нынче зимы уже не те, от слов и песен только пар, а льда нет. А народу одинокого как клюквы на болоте, по старой памяти к нам едут, ковды запонадобится. Барыни-чиновницы, старухи, девки торопятся, которы на извозчиках, которы на мобилях с четырьмя колесами, которы пешком заявляются. Мы их всех на стары заповедны места ведем, экскурсии водим. Постоят, всплакнут, попоют под звон давишный и в город свой уезжают. Кто настоящего пониманья не имеет, те опять к нам, а кто с полным пониманьем – дивуются, своим новым суженым любуются.

Памяти вот мало стало. Друго и нужно дело, а из головы выравниваю. Да вот запонадобилось как-то моей бабе уголье, и чтоб не покупно, а своежжено.

Поехал я за дровами в лес. Верст эдак десяток проехал, хватился – а топора-то нет! Чтоб баба не корила, вернулся тихонько. Вижу, перед моей избой столкнулась жонка с модницей из городу. Разговор начали чинно, медленными словами, а там разогнались, затараторили и аж брякоток от слов пошел. Размяли языки и вскорости заговорили громче, затрещали, будто зайцев загоняют.