Как рушатся замки
Шрифт:
— Олли задерживается, – сообщила девушка с нотками паники в голосе.
— Пока рано волноваться, – отрезала Эйвилин и постучала костяшками по поверхности стола.
Шум утих. Все повернулись к ней. Взвинченные, взмыленные от духоты и спора. На мужчинах простые наряды. На женщинах безвкусные платья. Никто не заморачивался по поводу высокопарных речей или маломальского формулирования мнений в сдержанной форме. С каждой неделей она всё отчётливее видела в них не аристократов, а людей из новостных сводок – тех самых «диссидентов», обездоленных «выкормышей старого режима».
— Нам надо убираться из Шарно, – без предисловий выступил бывший чиновник по фамилии Норкост. – Кто-то сдал диверсионную группу. Их зажали, как сельдь в бочке, и перестреляли! Я уверен, что их подставили!
Люди одобрительно загудели. Эйвилин опустилась на стул.
— Или они допустили ошибку. Нас там не было, – вставила она, – к чему эти пустые истерики?
Группа, возглавляемая Пирсом, попала в засаду минувшей ночью. Судя по информации от источника Эзры, их поджидали: вигили засели на крыше комиссариата с винтовками, часть из них заблокировала подходы, когда Пирс с командой зашли внутрь сквера. По неясным причинам живых «законники» не брали – перебили всех до единого и не пожалели пуль на контрольный в лоб. Эйвилин, услышав об устроенной кровавой бане – семь человек, они потеряли семь человек! – не могла найти себе места. В голову навязчиво лезло одно: им мстили за Кея, из-за него усилили посты, из-за него вигили с большим рвением взялись выбивать двери «подозрительных соседей».
Прошло уже два дня, как они встретились с ним в баре. Девушка закрывала глаза и видела кровавую лужу под его телом. Ей снова казалось, что это происходило не с ней, что если ущипнуть себя за запястье, то она очнётся в мягкой, тёплой кровати в Парящем Дворе. Кей не предавал, Лессия не бежала в Сутен, революции не происходило, а родители обсуждают какую-нибудь дипломатическую поездку за чаем в обеденной зале. И Элерт – проклятый, невыносимый Элерт – гоняет гвардейцев на стрельбище, повторяя непреложное: «Выносливость – половина от вашего успеха!».
Она продала бы душу за такую реальность, потому что от её реальности воняло смертью, порохом и гарью.
О подозрениях насчёт Кея она не рассказала ни Эзре, ни кому-либо другому. Нервы и так натягивались струной. Рубить по ним ножом было бы слишком опасно. Она боялась предположить, каких дел могут наворотить в панике её последователи.
— Пирс всегда был предусмотрителен, – нахмурился Норкост. – Мы проработали его маршрут неделю назад, никто не допустил бы просчёта. Сколько мы готовились к подрыву комиссариата? Месяц? О каких ошибках вы говорите? Им засаду устроили!
— По-твоему, среди нас завёлся засланец вигилей?
Она сцепила пальцы и положила на них подбородок. Не в последнюю очередь её интересовала реакция. Люди шокированно умолкли, будто до настоящего момента подобная возможность ими не рассматривалась.
Им будто в голову не приходило, что тот, с кем они в обед делили хлеб, мог вечером пить чай с каким-нибудь лейтенантом «законников». После всего, что свалилось на Эйвилин за прошедший год, она бы не удивилась шпиону в их рядах. В смуту каждый выживал как умел – это она уяснила раз и навсегда. Голубая кровь не кормила.
— Молчишь, Норкост? Ты не к тому вёл?
Под её цепким взглядом мужчина отшатнулся от стола. На его щеках и лбу проступили красные пятна. Он посмотрел на окружавших его людей, в их испуганные глаза, сжал кулаки и с пущим напором надвинулся на принцессу:
— Что, если и к тому? Что вы предпримете? Пирс и его ребята мертвы, от Олли нет вестей, а дрэговы «власти», – последнее он чуть ли не выплюнул, – дышат нам в затылок. У вас есть план? Есть хотя бы идеи, как нам поступить? К этому нельзя относиться легкомысленно! Нельзя никак не отреагировать! Хотите знать моё мнение? Мы по уши в дерьме – вот, что я скажу!
Он с шумом набрал воздух. С небольшого расстояния, которое их разделяло, Эйвилин заметила лопнувшие в его глазах сосуды.
— Я…
Горло сжалось. Она умолкла и опустила руки. Слова не шли. Она понятия не имела, что ему отвечать. Их долгосрочный план – самоубийственная рабочая схема, но бессистемная, построенная на везении. Они заморачивались над продумыванием той или иной диверсии, однако в основном цели выбирали пальцем в небо. Для них не существовало «первоочередного», «наиболее важного»: чем сильнее ущерб, тем успешнее миссия. Довести дело до конца – такая установка давалась группам. Потери были незначительными и не особо заботили девушку: на вакантное место до сих пор быстро находилась замена, люди присоединялись к ним, потому что не находилось альтернатив. Точнее, альтернативы существовали – целых три: покончить с собой, просочиться через границу или попытаться поелозить на коленях перед революционерами – вдруг в них взыграет человечность и они позволят обратиться в паспортное бюро за документами. Обычно с аристократией не церемонились. Страна отторгала их на подсознательном уровне.
Не во всех взыгрывала гордость. Кто-то и правда предпочитал пойти на сделку с совестью, проглотить унижения и склониться перед новым режимом. Другие подбирали верёвку покрепче: через балку, в петлю – и готов. Большинство отваживалось на борьбу, но воевать терактами их не учили, им не показывали, как выживать в стане врага, а ведь таковым являлось громадное государство. Им не выдавали пособий по контрреволюционной деятельность, когда революция уже отгремела, флаги поменялись, народ их возненавидел, и союзники – жалкие трусы – огрызнулись хиленькой блокадой на убийство монарха-соседа. По мере роста государственных учреждений, притока в армию, восстановления производств вера в победу таяла. Республика Сорния жила несмотря ни на что и вопреки. От их маленького вредительства почти не было толку. Умные головы начинали задумываться, голоса всё громче шептали о бесперспективности их подпольного предприятия. И до настоящего момента никто не решался высказаться лично перед Эйвилин.
Ощущение переменившихся настроений застало её врасплох.
Люди ждали комментария. Ей виделось нечто отвратительное в их бледных, истощённых фигурах, в несуразной одежде, в страхе, который проникал под самую кожу. Их показное величие захирело, и на его замену пришла слабость. Теперь они напоминали дикое, перепуганное стадо. Ничто не отличало их от челяди, когда-то погоняемой ими кнутами. Только что народ, за столетия привыкший гнуть спины под ударами, умел выкарабкиваться из трудных ситуаций. Эти же, благородные, ныли и ругались. Они всё хватались за титулы, чины, за потерянное богатство, фамилии – много чего, обратившееся хламом. Вот и сейчас они таращились на неё в надежде, что единственный выживший член императорской семьи придумает верный выход – избавит их от проблемы. Бесполезные идиоты.
Они в одинаково плачевном положении. Она смотрела в будущее не дальше них.
Тени мягко обвились вокруг запястий, защекотали у уха.
«Люди жалкие».
«Слабые…».
«Не бойся…».
«Послушай…».
«Мы лучше них. Мы уничтожим наших врагов».
«Мы опустим мир на колени».
«Отпусти».
«Отпусти… мы – одно целое».
Шёпот срывался, перерастал в гул. По стенам текла чёрная жижа. Эйвилин приказала себе не смотреть. Она резко поднялась. Стул упал. Грохот разрушил хрупкую тишину.
— Мы не закончили в Шарно. Они и раньше за нами гонялись. Пусть ищут. Я никуда не уйду, пока от этого города угольки не останутся. Я вас не держу, господа! Дверь вон там – сбоку от лестницы. Струсили – выметайтесь.
Она дошла до ступеней, ведущих наверх. У стеллажей под покрывалом поступали очертания ящиков со взрывчаткой. Сто пятьдесят шесть штук. В воспоминаниях всплыла прекрасная вечерняя набережная, наводнённая жителями и туристами. За ней – древний, великолепный центр с его мощёной площадью, фонтанами, ресторанами и храмами. Под ним пролегали туннели – бесконечный лабиринт коридоров, расположенный непростительно близко к поверхности.