Чтение онлайн

Видимо, получилось слишком наигранно и театрально и народу не понравилось

– Где ж у нее нога сломана, - услышала я злое сопение, - вон как стоит, как березка молодая.

Быстро сориентировавшись, я оттолкнула Юрчика, упала на колени на пол и поползла, крича:

– Совсем ходить не могу, Маэстро, падаю, ноги не держат!

В тоненькую прорезь под бинтами, я видела ноги Маэстро и повернула к ним.

– Где ж она ничего не видит? Вон как ползет, как будто ей дорогу освещают!
– раздалось тоже шипение.

Я повернулась на девяносто градусов и поползла уже к середине сцены, забыв про ось, я ударилась об нее со всего размаху головой, раздался странный трубный звук. Меня откинуло на спину, а из перебинтованных глаз посыпались искры, сразу все звуки отдалились, а потом приблизились, и началась мигрень.

– А еще у меня голова болит, - сказала я уже вполне нормальным голосом, а потом уже плаксиво.
– Муж, мой, - тут я вспомнила, что Юрасик не муж мне, а брат, но народ, увлекшись, нестыковочки не заметил, направь мои стопы к Маэстро, - правильнее было бы сказать колени.

Юродивый подбежал, схватил меня на руки и поднял с огромным усилием, которое вытекло в довольно определенный звук из организма. Люди начали морщиться от запаха и отступать от нас на два шага назад. "Все же придется убегать", - предупредил меня на ухо Юрасик.

– О, несчастная, - пробасил толстяк, - велики твои мучения, но не бойся: я исцелю тебя.

После этого он положил свою лапу на мою голову и торжественно произнес:

– Увидь сей мир.

Я незамедлительно стянула грязную повязку с уже чешущихся глаз и заорала, подняв руки к небу:

– Я вижу! О, люди, я вижу!

И вновь услышала злобный голос:

– Быстро она чего-то прозрела.

Я испугалась и заорала сначала:

– Я вижу правым глазом! О чудо! Мой правый глаз прозрел!

– Ага, я понимаю двумя, а то одним, ерунда.

– Мой левый глаз тоже начинает видеть, - ответила я, водя головой, ища источник мерзкого голоса. Им оказалась сорокалетняя баба со щербатым ртом и волосами паклей.
– О, люди! Я все вижу! И тебя, мерзкая карга, мешающая мне выздоравливать!
– проорала я.
– Маэстро, вы маг, - я кинулась ему в ноги, - нет, волшебник, - я поняла, что сказала что-то не то, вернее кудесник!

Маэстро ласково погладил меня по голове:

– Иди, дочь моя.

– Как же она пойдет, - раздалось из толпы, - у нее же нога сломана.

Мы переглянулись с Маэстро, но он нашелся быстро:

– Нет, дочь моя, я сказал: иди, ты абсолютно здорова!

Я подскочила на ноги, наверное, излишне резво, потому как раздалось: "О, как молодая коза!"

И, опустив глаза, сказала:

– Век Вас не забуду!

Я облокотилась на руку Юрчика и, специально хромая, прошествовала к выходу.

– Ну, все бежим! А то бить сейчас будут!

– Что?
– не поняла я.

В это время из шатра донеслись крики: "Люди, кошелька нет!"

Перегоняя друг друга, мы с Юрчиком побежали. "Вон она, слепо-глухо-немая! Стой, мошенница!" - услышала я и припустила еще быстрее. Мысль быть пойманной обворованной, а потому разъяренной толпой придавала мне скорости и прыти, юродивый не отставал ни на метр. Уходили мы теми же переулками, которыми я два дня назад водила музыкантов. Сейчас я прекрасно поняла, что они чувствовали в тот момент. Мы были уже в трущобах, когда голоса совсем смолкли. Еле дыша, я остановилась. Юрчик схватился за бок и повалился на снег:

– Ох, дева, хорошо бегаешь.

– Еще бы, - отдышавшись, подтвердила я, - жить захочешь - не так побежишь. Гони мои 15 золотых.

– Десять!
– возмутился мужик.

– А я сказала пятнадцать, я всю работу сделала, а ты мне не сказал, что пока я там распиналась - народ грабили!

Юрчик скривился и достал кошелек, который ему дал толстяк, там было не меньше 40.

– Ах ты, жук!
– воскликнула я.
– Давай половину, а то глаз выбью! Ни один Маэстро не поможет.

Тот едва не плача отсчитал 20 золотых и протянул мне:

– Никогда с тобой больше связываться не буду, - протянул он плаксиво.

– И, слава богу!
– расхохоталась я.

– Реквизит верни!

Я с готовностью стянула грязную одежду, скомкала и бросила Юрчику.

– Лови свой реквизит, - развернувшись, и уже не боясь, что меня узнают, пошла по направлению к дому.

Сердце пело от радости: в кармане позвякивали 20 новеньких блестящих золотых, я шла в красивом тулупчике, и это ничего, что от него сейчас несло собачкой, главное, жизнь налаживается!

Напевая под нос, я повернула на узкую улочку и тут услышала это плач, детский плач, как во сне, только сейчас он был вполне реальным. У меня мелко затряслись руки. Ребенок! Поддавшись порыву, я побежала на крик и, завернув в один из переулков, увидела его.

Маленький мальчик, двух-трех лет отроду. Он был в одних тоненьких штанишках, грязных и рваных на коленях, и ярко-желтой льняной рубахе. Босые ножки стали совсем красными, его всего колотило от мороза и страха. Он плакал и размазывал слезы по чумазому личику, эти заплаканные глаза могли разжалобить даже самого закоренелого преступника.

Испытывая к нему огромную жалость, я протянула руку:

– Малыш!

Трансформация в ребенке произошла незамедлительно: он поднял на меня черные без белков глаза и зарычал, обнажая короткие острые зубы. Я шарахнулась. Это был пропавший данийский мальчик! Первым моим желанием было убежать: этот ребенок был опаснее многих известных мне диких животных, но что-то остановило меня, что-то как будто подтолкнуло в спину.

– Эй, малыш, - удивляя сама себя, произнесла я как можно ласковее, малыш, ну ты что, не бойся, я не причиню тебе вреда. Иди ко мне.

Внезапно мальчик превратился в самого обычного, но очень красивого ребенка, с черными, как смоль, волосами и яркими, почти фиолетовыми, глазами, и перестал плакать, а потом вдруг кинулся ко мне, радостно смеясь:

– Мама!

Такого я не ожидала! "Мама?!" - это уже слишком! Сказать, что я удивилась, значило не сказать ничего! Я уже решила ретироваться и спастись бегством, но было поздно: данийский ребенок прижался ко мне всем телом, обнимая за ноги:

– Мама, - повторил он.