Чтение онлайн

Абдулов последовал советам Кечина — отказался от интервью, просьбами о которых его осаждали коллеги со всех каналов (пришлось отключить телефон). Посидел дома, съездил на дачу, покопался в грядках. Просыпался он утром от солнечных лучей, глядел на облачное небо, огороженное верхушками елей, слушал раннее щебетание птиц, наблюдал за полуручной белкой, недавно поселившейся у него на участке, — по утрам она скакала с ветки на ветку прямо у него под носом. Гулял с лабрадором, разжигал костер по вечерам и долго смотрел на огонь. И удивительное дело, через три дня пораженческие настроения, овладевшие им после Бутырки, совершенно испарились.

Вечером третьего дня к нему приехал Семенов. Абдулов специально его вызвал. Он ощущал потребность с кем-то посоветоваться, поделиться, обсудить случившееся с ним, выслушать суждение постороннего, мнение непосвященного. Лучшей кандидатуры, чем Семенов, для этих целей не сыскать. Старый друг не имел никакого отношения к телевизионному миру, закончил когда-то юридический, работал в органах, а с начала 90-х заделался бизнесменом, организовав с «боевыми товарищами» транспортную фирму и охранное предприятие. Дела у них шли хорошо. Абдулов подозревал, вернее, знал почти наверняка, что ребята умело уходят от налогов, имеют «крышу» в МВД и ФСБ, безжалостно давят конкурентов — но только «нехороших, неправильных», ходящих под криминалом. На гражданке ребята сохранили в неприкосновенности свою кагэбэшную шкалу ценностей, которая удерживала их на грани откровенного беспредела и поддерживала в них чувство самоуважения. Приоритетами в этой шкале были опознавательная система «свой — чужой» (с «чужими» они не церемонились), высокая дисциплина, профессиональная солидарность и собственное понятие о справедливости — не классическое, а видоизмененное рыночными временами, но не извратившееся окончательно. Они никогда не отбирали последнее, например. Сантименты им были чужды.

Семенов, пожалуй, единственный, кто остался у него от старой школьной жизни. А это значит, что он может вполне доверять Семенову, так как их дружба и их преданность друг другу брали начало во временах юности — в эпохе невинности и бескорыстия. Давние общие переживания — святые переживания по поводу бескомпромиссного, с переменным успехом, соперничества на стометровке и боксерском ринге, по поводу первых сигарет, выкуренных у мусоропровода в доме Семенова и в школьном туалете, по поводу пари, заключенного на девчонок-одноклассниц (кто из них первой согласится) — сблизили их навсегда. Ничего общего, помимо тех переживаний, у них двоих не было — ни деловых интересов, ни знакомых, ни эмоций, ни планов. А это значит, что им нечего делить, незачем друг другу врать и хитрить.

Абдулов был рад видеть Семенова и — тот, слава богу, не заметил — чуть не прослезился при свидании. Обнимая старого приятеля за могучие плечи, Абдулов отворачивал лицо, пряча от него повлажневшие глаза. «Черт, — думал он. — Плохо на меня тюрьма подействовала».

Семенов за время, пока они не виделись, еще больше раздался, заматерел и размордател. Толстые короткие пальцы его были унизаны золотыми перстнями. Хотя золотой цепи у него на шее Абдулов не заметил. «Так полагается, — хохотнул Семенов, подняв вверх свои украшенные золотом «сардельки». — Иначе уважать не будут».

Вечер они провели у камина с коктейлями. Абдулов очень ценил в однокласснике одно качество — тот, приехав, никогда не спешил, не смотрел на часы, не заявлял, что у него через тридцать минут встреча «с клиентами» или «с партнерами», или «переговоры», или «таможня». Не говорил, что он «всего на секунду». Не набивал цену — во всяком случае, с ним, с Абдуловым.

— Ну, рассказывай, — предложил Семенов, когда они расположились у огня с бокалами.

Абдулов рассказал.

— По-моему, все не так плохо, — вынес вердикт Семенов. — Я, признаться, думал, что дело обстоит гораздо хуже. Тебя освободили — это плюс. Теперь надо отбиться от прокуратуры, но твой патрон, судя по твоим словам, вопрос решает. Непонятно, почему тебя вообще замели… При связях Огульновского и твоей широкой известности такое, по идее, должно было бы быть исключено. Улик против тебя никаких… Вот что мне не нравится — тебя вообще не должны были закрывать.

Семенов помолчал, поиграл кубинской сигарой, зажатой пальцами, потом, стараясь прикинуться равнодушным, спокойным тоном невзначай обронил:

— Мы здесь одни. Скажи только мне, ты…

— Убил ли я Олега Лосского? — расшифровал Абдулов заминку Семенова. — Клянусь, я его не убивал. Клянусь. — Странное слово, от которого по углам дачной гостиной разнеслось шипящее «с-с-с-сь». «Клянус-с-с-сь»…

— Тогда не дергайся. Прямой опасности для тебя я не вижу — все похоже на акцию устрашения или какую-то игру. Вот только чью — Огульновского? Министерства печати? — раздумывал Семенов.

— Но я не могу смириться с мыслью, что в любой момент все может повториться — арест, Бутырка, вонючие нары, омерзительные соседи по камере с лицами вурдалаков из кинофильма «Вий», передачи от Нины… Передачи! Я и слова этого, кажется, за всю свою жизнь не произносил ни разу до этого. Я не могу пассивно ждать, когда снова произойдет нечто подобное. Я хочу на ближайшем же эфире заявить, что это — преследование по политическим мотивам, месть за независимость телекомпании, за мой «Вызов времени», где я в глаза Кремлю говорю неприятную правду…

Произнося этот текст, Абдулов вошел в раж, как бывало всегда, когда он начинал разглагольствовать на общеполитические темы. Семенов смотрел скептически.

— Ты кто — Джордано Бруно или академик Сахаров? — беззлобно оборвал он наконец пассионарную речь Абдулова. — Не пытайся мне голову задурить, Николаич, ты ни то, ни другое, сам знаешь. Ты — любитель пожить со вкусом и шиком, сорить деньгами, трахать девок, получать тысячи от своего кормильца Огульновского (или кого угодно другого) да в телевизоре своем красоваться с умным видом. Ты — не обижайся на старого товарища, — ты со школьной скамьи, между нами, «девочками», препорядочный говнюк. И не вы…йся мне тут, не пой о свободе слова. Ты ее если и любишь — то только за то, что она позволила тебе карманы набить незаслуженно. Ты всерьез веришь, что заработал эти свои многосоттысячные гонорары, с которых ни один доллар налога не проплачен, своим непосильным трудом? Я — такой же. Я свои многосоттысячные доходы тоже не заслужил — так я и не прикидываюсь. Так и говорю: не заслужил. Я отдаю себе в этом отчет, как и в том, что эта лафа, этот незаработанный золотой дождь продлится недолго — он уже на исходе. Неужели ты не чувствуешь? Ты такая же «акула капитализма», как честный флибустьер, душегуб и грабитель сэр Фрэнсис Дрейк, светлая ему память… Как и я, и многие другие. Тоже первоначальным накоплением капитала занимаемся как можем. Не прикидываемся, что демократию строим тем самым. А если ты понарошку… Не думаю, что конфронтация с Кремлем тебя защитит. Сейчас дураков нет на баррикады карабкаться за светлое демократическое будущее — ДАРОМ. С Кремлем никто конфликтовать не хочет — проигрышная позиция. Тебе прямой смысл в этой ситуации — прижать ушки, поверь мне. Я свою контору — и родственные ей заведения — знаю. Они не злопамятные. Они просто злые, и память у них хорошая. Твой Огульновский с властью либо договорится, либо пойдет ко дну — второго ему очень не хочется. А ты со своими инвективами застрянешь как дурак на заметке у органов.

Оставшись один, по некотором размышлении поначалу шокированный Абдулов решил, что разговор со старым приятелем пошел ему на пользу. Все-таки надо отдать должное Семенову — он умеет отделить важное от второстепенного. Картина происходящего увиделась Абдуловым в ином свете. Она не стала привлекательнее, нет, но выглядела проще, циничнее, и, что ни говори, теперь Абдулову легче было сделать выбор. «Я и взаправду, слава богу, не Джордано Бруно…»

Из приятного в повестке дня значилась встреча с Алиной. Абдулов вспомнил идиотский телефонный звонок: «Приструни свою девку». Чушь какая-то! Оправившись тогда в ванной от первого шока, он пришел к выводу, что тут недоразумение, глупость. Кто-то ошибся номером. Какая еще «девка»? Что значит «свою»? Что значит «приструни»? Что вообще имеется в виду? Кто? Алина? Нина? Или любая из сотрудниц его команды? Нет, не может быть, чтобы звонили ему, потому что он в этом ничего понять не может. Это бессмыслица.

…Только бы Алине не пришло в голову снова выяснять отношения. После Бутырки такое занятие казалось ему самым идиотским расточительством драгоценного времени. Неужели им больше нечего делать вдвоем? Нет, не такая она все-таки дура — должна понимать, человек только что из тюрьмы, намаялся, и заводить с ним разговор об Олеге (из-за него, кстати, он безвинно мучился в Бутырке) бестактно. Алина не такая… Она будет его жалеть, гладить по щекам, по рукам, целовать плечи — бедненький, как тебе не повезло! Гады, как они могли? А он — как хорошо, что она не видела его сразу после тюрьмы, — скажет: ерунда, малыш! Настоящий мужчина должен пройти через все. Сделает непроницаемое лицо, сожмет зубы так, что желваки заиграют на скулах, и Алина, заглянув в его бесстрастные мужественные глаза, кинется целовать его еще пуще. В конце концов, у нее, кроме него, Абдулова, сейчас больше никого не осталось — не может Алина этого не понимать! Прогонит мужичка, а где еще такого найдет? Он ведь не самый последний человек на свете. И классно у них все получается — как тогда у него в кабинете. Абдулов аж задрожал, вспомнив их секс на следующее утро после смерти Олега: разодранный шелковый бюстгальтер Алины, впившиеся ему в плечи золотые ногти — секунду назад нацеленные на его щеки, теперь они выполняли роль шпор во время бешеной верховой езды; обнимая его бока коленями, вонзая ногти ему в лопатки, она кричала: «Еще! Сильнее!» — и, как в бреду, в беспамятстве шептала другое — непристойное, безотчетное, безумно возбуждающее… «Хочу, — сказал себе Абдулов. — Хочу еще тысячу таких же свиданий. И я получу их».

Они ехали с Алиной в его желтом «БМВ» к ней домой. Встретились они — так показалось бы со стороны, — как два малознакомых человека. Поприветствовали друг друга прохладно, а сейчас в машине, чувствуя неловкость, по большей части молчали. Почти не смотрели друг на друга. Если обменивались репликами, то немногословными, нейтральными, почти ничего не значащими. Алина была задумчива, грустна, Абдулов сдержан. Он боялся нарушить ее хрупкое настроение, и ему вообще сейчас было не до разговоров. Он с нетерпением ждал лишь той минуты, когда за их спинами захлопнется входная дверь ее квартиры, и тогда… Он мог думать только об этом. А что они будут говорить, как себя вести, чем займут время до наступления той минуты, к которой их приближал каждый метр пути, пройденный его «БМВ» по московским улицам, роли не играло. Все это неважно.