Чтение онлайн

«И все. Конец маленькому житейскому приключению — а жаль… Не переживай (она усмехнулась), соскучишься или пообносишься — всегда сможешь подзаработать снова. Еще несколько дней… Несколько дней… Брошу. Брошу. Только еще несколько дней — и брошу».

Она погрузилась в ванну, не дождавшись, пока наберется вода. И через полчаса вышла из нее преображенной, другой женщиной — сошли грим, пот, духи — остатки трудовой ночи, смылся запах табака и алкоголя. Узкое бесцветное лицо без ресниц, бледные губы, зачесанные назад гладкие волосы, чистое, сияющее, как рыба, белое тело. Прямо Афродита из морской пены… Кто бы мог подумать, что в прошлую ночь эту Афродиту имели четыре клиента. Вернее, трое — один ничего не смог, как ни старался… А все-таки четыре — получила с четверых. Этот четвертый, несостоятельный, в конце концов удовлетворился тем, что посмотрел, как она кончает сама. Заплатил и тут же осведомился, когда можно будет прийти в следующий раз. Понравилось ему, прямо замер весь, поедая ее глазами, пока она делала ЭТО… Потом задрожал, упал на колени, подполз ближе, не отрывая взгляда, чуть слюна не капает. Ручонками не тянулся — боялся спугнуть ее кайф. Она самодовольно улыбнулась, вспоминая.

Все, к делам, к делам. Настал час подбивать счета, приводить в порядок дела и планировать завтрашний день. Она заварила себе кофе, придвинула к чашке недопитый бокал вина, села за стол и углубилась в размышления.

«Завтра все решится. Еще один, последний звонок. По-моему, я все продумала. Я знаю, что они меня ищут, пытаются вычислить, потому и время тянут — надеются меня обнаружить и… Дурачки. Так я им и далась. Поняли наконец своими куриными мозгами, что им деться некуда. Пусть платят — дураки для того и существуют на свете, чтобы платить умным. Через два дня назначу им крайний срок — хватит с меня этого спектакля. «Нам нужно время, чтобы собрать деньги, у нас нет такой суммы» и прочее вранье. «А какие у нас гарантии, что через месяц вам не захочется повторить с нами тот же трюк?» Недоумок, гарантий захотел… Никаких у вас гарантий, узколобые вы мои. У любого человека только одна гарантия на свете — его собственные мозги и он сам. Только на себя можно положиться и только себе доверять. Но у вас, рыбки, мозгов нет. Это за версту видно, иначе бы вы не сделали то, что вы сделали. Так что у вас одна-единственная гарантия — мои мозги. Мои — вместо ваших. А мои мозги мне говорят, что я не самоубийца. Я жить хочу легко и по возможности красиво. А вы мою жизнь не украсите, у меня нет никакого желания, подоив вас как следует, связываться с вами снова. Впрочем, посмотрим…»

Она не боялась — сама не знала почему, но не боялась. Она была уверена в себе, в том, что все пройдет блестяще. Наверное, верила в свою звезду. Она давно открыла, что умнее многих своих знакомых — даже тех, кто преуспевал, кто достиг недосягаемых высот, кому она завидовала лютой завистью, кто вершил судьбы и повелевал. Единственное, чего она никак не могла понять, — почему бог к ним благоволит, помогает им, потому что с такими мозгами без помощи фортуны ничего не достигнешь. Господь любит убогоньких и полагает — наш умный и справедливый господь, — что одаренные люди сами проложат себе дорогу, сами всего добьются и сами все возьмут. «Что ж, я согласна… Возьму, только ты мне не мешай, не играй против меня своей жалостью к уродам», — усмехнулась она.

«Жаль, что нельзя перевести деньги на счет — сегодня все передвижения крупных сумм контролируются банком и финансовой разведкой. Да и кретины побоятся «засвечиваться» в банке с такими деньгами. И обналичить их будет трудно — недоноски устроят засаду прямо «у раздачи». Все-таки для наших, для криминальных дел (она довольно улыбнулась) по-прежнему лучше нала-налика ничего не придумаешь… И налоговые службы никогда не узнают, что денежки давно поменяли хозяина. И никаких 13 процентов для убогоньких! Не дождетесь. С какой стати? Надо придумать способ передачи… В ячейке камеры хранения? В дупле дуба, как Дубровский? Не то, не то. Ясно, что они установят слежку и за камерой хранения, и за «дуплом». Требуется нечто остроумное, неожиданное. Ни посредников, ни помощников привлекать нельзя — это след… Надеяться только на себя, как всегда, как всю жизнь. Надо как-то опрокинуть их расчеты. Скажем, назначить передачу в очень людном месте, чтобы в суматохе они так и не поняли, кто у них взял деньги. В метро или на вокзале. Метро отпадает сразу — менты там кишмя кишат. И раньше там во все глаза смотрели, а в связи с угрозой терроризма вообще стало невозможно. И в многолюдном месте они бабки из рук не выпустят, они идиоты, но не до такой же степени… Так что и вокзал не подойдет. Надо, чтобы место казалось совершенно безопасным, чтобы все там было на виду, все просматривалось. Если у них возникнет хоть малейшее сомнение, они деньги не оставят. Не то, не то. Плохо тебе сегодня думается, радость моя. А надо что-то изобрести экстраординарное — не следует недооценивать тупоголовых. Они, конечно, тупые, и ломать голову ради них, может быть, и не имело бы смысла, но по технологии нашего вымогательского дела лучше перестраховаться. Многолюдное место, безлюдное место… Нужно, чтобы оно было и такое и такое одновременно. Чушь? Нет, не чушь… А что, если в том недостроенном доме? Назначу им передачу денег на первом этаже — пусть положат пакет в мешок со строительным мусором. Они, разумеется, место проверят перед тем, как делать закладку. Место подозрений не вызовет, пусть хоть трое суток за домом наблюдают — долгострой и долгострой, кругом пустырь. Но только «умники» не знают, что в субботу там назначено собрание владельцев строящихся квартир. В час я назначаю передачу, а в пять минут второго туда заваливается толпа из ста человек! Заполняет холл первого этажа и… Денежки испарились, а куда — неизвестно».

Довольная тем, что вчерне сформулировала искомое решение задачки — осталось доработать детали, она осушила бокал за удачу. Поежилась — сама не заметила, как замерзла. Бог ты мой, она так увлеклась своими мыслями, что до сих пор сидит, замотанная в банное полотенце, мокрые волосы висят сосульками. Она встала, скинула полотенце и снова отправилась в ванную — втирать в тело смягчающее молочко, сушить волосы, приводить в порядок ногти. На полпути остановилась, вернулась и забрала с собой бокал вина, снова наполненный до краев.

«Я обязательно придумаю, как этих убогоньких обвести вокруг пальца. Можете не сомневаться, господа…» — легко, без напряжения думала она, сосредоточенно и старательно умащивая лицо шестисотрублевым кремом.

«Жигули»-«десятка» справа, резко затормозив, возмущенно загудело. «Чайник» в отечественной тачке с девкой аж подпрыгнули на сиденьях и чуть не ткнулись носами в лобовое стекло, когда Яшкин на своем серебристом «Мерседесе» внезапно, с размаху вклинился в крайний правый ряд. Длинный ряд машин перед светофором двигался еле-еле, в час по чайной ложке, все нервничали. Моторы надсадно выли, время от времени звук толчками нарастал, как будто машинам не терпелось рвануть вперед и они вот-вот выйдут из повиновения автомобилистов. На самом деле не терпелось водителям, это они «горячили коней», действуя друг другу на нервы. «Пошел ты!» — пробормотал Яшкин, оглянувшись на пассажирку «Жигулей». И тут же пожалел, что отвлекся — смотреть не на что. «Синий чулок», феминистка неухоженная, рабочая косточка, «трудящ-щ-щ-щая» — никакой косметики, волосы не уложены. Типичный участковый терапевт — небось целый день пенсионерам рецепты выписывает за три тысячи рэ в месяц. Или училка — весь день дебилам правило буравчика в мозги ввинчивает за ту же зарплату…

Он обеими руками выкрутил руль и поддал газу. «Десятка» хоть и возмущалась, но терпеливо стояла, ждала, когда он впишется в ряд. «Куда ты денешься, козел? Тебе же свою рухлядь до судорог жалко — когда еще на новую скопишь из зарплаты честного среднего научного сотрудника! А мне мою не жалко. Разобью, брошу и новую куплю хоть завтра». Он с презрением скосил глаза на «чайника» и едва удержался, чтобы не сплюнуть под ноги. Не здесь же, не в машине! Он сплюнул через приспущенное стекло левой дверцы. «Чайник» вряд ли это увидел и вряд ли понял, что плевок — на его счет. Не это важно. Самовыражение важнее. И самоуважение.

Он не выносил медленной езды по правилам — лучше уж держать в кармане пиджака сотню баксов для инспектора, чем позволять всякому «Москвичу» на тебя бибикать, чем терпеливо плестись за какой-нибудь заржавленной «копейкой» со скоростью шестьдесят километров, глотать ее вонючий черный выхлоп и еще огнями сигнализировать этой жертве социализма — мол, позвольте вас обогнать! Он так и делал — держал сотню в кармане, выхватывал ее оттуда при малейшем намеке на осложнения с гаишниками, и всегда срабатывало, практически без осечек. Уже несколько лет Яшкин гонял как хотел — две свои машины вдребезги разбил, одну чужую, поверг на землю один придорожный столб, лечил два месяца перелом плеча. И ничего, обошлось — тому «чайнику» из разбитой машины пятьсот баксов в зубы, инспекторам по сотне, врачам по полтиннику. И все тип-топ! Тот-то, получив пятьсот, пытался было взбрыкнуть — мол, разве на пятьсот машину отремонтируешь, такие повреждения, ахах… Нацмен картавый. Но Яшкин подошел, незаметно сунул ему кулак в бок и шепнул на ушко: «Проваливай, пока цел, м…к! А то должен мне останешься так, что за всю жизнь не успеешь расплатиться». Утих. Всем бы только урвать с него, всем бы что-то поиметь. Видят — мужик солидный, авторитетный, при бабках. Значит, давай дои! Как же… Не на того напали.

Вот и комендантша в новом доме, где он приобрел квартиру — двухъярусную — на последних этажах, все пристает: поставьте да поставьте заглушки на канализационные трубы, соседи жалуются, к ним в отремонтированные квартиры сточные воды текут от вас по стояку… «Неужели вам пару десяток жаль на эти заглушки? Или хотя бы унитазик какой-нибудь, хоть старенький временно приспособьте. У вас там вообще в квартире — как приют для бомжей». Квартиры продают без отделки, не жилье, а одна коробка бетонная соответствующего метража. Конечно, рабочие загадили помещение. Он их нанял, они к делу приступили, а потом ему не до того стало, перестал им платить, они и сдернули оттуда, оставив все как было. И радиаторы итальянские, уже вмонтированные, с собой унесли, вырвали из стены — и ку-ку! А может, и не они — дверь входную железную он не успел поставить, кто угодно мог зайти и сковырнуть иностранный товар… Ну, как ты думаешь, стерва тонкоголосая, если я даже про спертые радиаторы не вспомнил, не пожалел, неужели мне до страданий этих соседей? Там в квартире на полу валяются рваные матрасы, банки из-под краски, картон, мешки из-под смеси, какой-то бидон, рванье по углам, куски пенопласта и поролона, рамы, выдранные из оконных проемов, — он собирался ставить стеклопакеты… Чего же ты, коза, никак не врубишься, что не до того мне сейчас! У меня дело с закупкой американских окорочков выгорает, в министерстве шустрю, ветеринаров с утра до вечера подмазываю, таможню. А она: «Жалко пару десяток…» Да я, если захочу, еще и соседние двухэтажки скуплю и устрою у вас на крыше собственный пентхаус! Нет, все мозги проела — купите да купите. Все звонила по мобильнику, нудила. Зачем он только ей номер дал? Совсем не для того дал. Дал ей, как культурной, чтобы звонила в случае какого-нибудь форсмажора. Вот, когда ставили домофон, она связалась, интересовалась: какой аппарат желаете поставить — за пятьсот или за шестьсот? Вот это разговор, это дело! А тут — заглушки на канализацию… Яшкин с ней даже разговаривать перестал — отключался, как только слышал опять про канализацию эту долбаную: «Вот, Вячеслав Алексеевич, ваши соседи здесь рядом со мной стоят…» Отключался и больше не отзывался на звонки. Продаст он к черту эту квартиру! В печенках комендантша сидит со своими «соседями».

Сзади кто-то дробно мигал ему фарами. Он бросил взгляд в зеркало заднего вида — какой-то джип, не терпится водиле на тот свет. Яшкин небрежно поддал газу, «Мерседес» рванул вперед по шоссе. Машин кругом немного, не езда, а удовольствие. Яшкин опять поднял глаза на зеркало заднего вида, предвкушая удовольствие, которое он получит от созерцания пустого гладкого полотна дороги. Но вот досада — джип опять маячил сзади, вплотную. Он еще два раза поддавал, не сомневаясь, что сейчас-то джип наконец успокоится. Но тот не отставал, по-прежнему висел у него на заду и мигал фарами — мол, еле тащишься, дай дорогу, это скоростная полоса. Шли под двести — вот сука! «Мало ему! — матерился яростно Яшкин. — Да подавись ты! Я не самоубийца! Я в эти игры не играю!»

Он плавно на скорости начал перестраиваться. Джип просвистел слева — Яшкин, скривив губы и продолжая шепотом материться, посмотрел ему вслед без нежности во взоре. И вдруг что-то случилось — машину резко мотануло влево, она завиляла, елозя по полосе, руль, подпрыгнув, рванулся из рук. «Мерседес» будто взбесился, вел себя, как необъезженный жеребец, — не слушался, своевольничал. Яшкин вертел баранкой, как сумасшедший, стараясь выровнять свой автомобиль, несколько секунд этим было поглощено все его внимание. «Покрышка лопнула? Собака под колесами?» — пронеслось у него в голове. Машина летела как ненормальная, скорость не упала. Со спущенной покрышкой так не бывает. Яшкин собрался сбросить скорость, успокоиться, сообразить, что случилось, и решить, как действовать дальше, но прежде снова — машинально — бросил взгляд в зеркала, сначала в то, которое висело над головой, потом в боковые. И обрадовался, что не ударил по тормозам, поблагодарил своего ангела-хранителя. Сзади на него на большой скорости наседал, напирал еще один черный огромный джип — близнец первого. Теснил к обочине, загонял в кювет. Лихорадочно маневрируя меж редких машин, Яшкин повел свой «мерс» к краю шоссе. Его «Мерседес» и джип сзади неслись дружно, как приклеенные, поперек дороги. Раздался визг тормозов, соседние автомобили уступали им дорогу. Они с этим джипом выглядели, наверное, так, будто их водители внезапно, на полном ходу, потеряли рассудок. Яшкин наконец все понял. Это была не покрышка и не собака под колесами. Джип приложил его в правый бампер.