Чтение онлайн

– Михеева, помогите Гоникину эвакуироваться вместе с хозяйством за Волгу. И Антипова туда же, если оя еще тут.
– Афанасий увидел в ее глазах недоумение и растерянность.
– И вы с ними! Ясно? Головой мне отвечаете.

– Но я должна забежать в дом дедушки. Можно?

– Можно.

11

Катя, отправив за Волгу племянников вместе с их матерью Валентиной, решила взглянуть на домик дедушки и бабушки в полной уверенности, что старики уже на левом берегу. Но они оказались дома и порадовались приходу внучки, хотя она с порога начала возмущаться их ослушанием.

Бабушка Дуня, подвинув к дивану настольную лампу, шила коленкоровую смертную рубаху. В подушке-игольнице были наготове три иглы с продетыми в них нитками:

дедушка припас, потому что бабаня не могла уже по сдабостп глаз вдеть нитку в ушко иглы.

Дед Фрол разложил на полу на масленой холстине детали ружья - собирался в ополчение.

– Хитришь, Авдотья, тесемки заместо пуговиц пришиваешь: мол, бог позовет на страшный суд, легче тесемки развязать и нагишом встать перед ним, как лист перед травой. Мы-то с тобой, кажись, не ответчики перед ним, - говорил Фрол.

– Все должники его. За грехи наказание нам.

– Вот опа, русская душа! Казнит себя. Не прнмаго!

Катька, что это за чемодан у тебя?

– Продукты, дедуня. Возьми, бабаня.

– Положенное нам выдают. Ые обижают рабочих.

– Но мне всего этого много, дедуня.

– А ты не бери всего, если много. Силком, что ли, тискают тебе?!

Бабушка убрала шитье, близко подошла к Кате.

Распахнув коричневой кожи реглан, внучка стояла перед бабкой в габардиновой гимнастерке, суконной юбке и хромовых с блеском сапогах. Офицерский широкий пояс с кобурой перетягивал талию.

– О, да ты... Катерпна Сергеевна, в грозном обмундировании...

– Знаешь, бабаня, сейчас стиль такой. Жизнь бивуачная, почти окопная.

– А в окопах-то, поди, не без братьев милосердия...

Вот он в годах, а ватажптся с молодью... Как это? Вместе с ним защищали, строили... А он меня одну оставляет.

Чем ближе подкатывался к поселку фронт, тем чаше вспоминала Авдотья о гражданской войне, возвеличивала своего Фрола. К нему приходили комсомолки, просили рассказать о борьбе с белыми, фотографировались в саду, и каждая девчонка ловчила сесть рядом с усатым стариком. Бабушке льстило это внимание к Фролу, но и огорчало, что ее забывают. И когда старик, прозрев, не захотел сниматься без нее, она посветлела улыбкой прямо-таки подетски, и получилась на фотографии в таком озарении, так рвалась душа из тенет морщин, что долго глядеть на нее было смутптелъно и неловко.

Катя отслонилась от косяка, и кожа реглана чмокнула.

– Ишь, как лошади поцеловались, - бабаня насмешливо взглянула на внучку.

Пока они переговаривались, продукты укладывали в авоську, Фрол спроворил из дома, только сдвоенный ствол ружья прочертил синеву за забором. А там уж поджидала его такие же белоусые сверстники-воины.

Бабушка заплакала, прикрыв лицо передником.

– Не взял на завод... Никогда прежде не убегал, теперь не нужна стала, - жаловалась на дедушку с горечью покинутой.

Катя стояла над ней беспомощная и злая, пока не дошел до нее грустный смысл: оказывается, страдать от разлуки удел не только молодых. Села рядом с бабкой, обняла ее прлсутуленные горем плечп, дала волю своим слезам.

– Да что тебе, бабаня, страдать, ведь любит он тебя и бережет. Может, полежишь на веранде в холодочке?

А .меня вот никто не пожалеет, только знают скалиться.

Бабка норовисто вскинулась:

– Стыдись, девка.

Не говорила, чего надо стыдиться, но Катя стыдилась своих изменчивых отношений с Гоникиным - то избегала, то сама шла к нему.

– Иной раз жпзнь-то сном кажется.
– Бабушка снова вернулась к своей рубахе, вышивала крестики на груди.
– Люди хорошими каждый день не бывают. Ты на дедушку не гневайся - хворает он через горе наше. Смолоду думку держали дожить до всемирного братства. Ты у нас ученая, партийная сызмальства, трезво так, спокойно так скажи:

война-то эта последняя?

– Не знаю, бабаня.

Катя, добившись от бабушки слова, что уедут за Волгу, ушла. А в полдень на Одолень налетели бомбардировщики - дома засыпали зажигательными бомбамп, пристани рвали фугасными. Дом стариков сгорел, а Авдотья спасала баню в огороде, да так отчаянно, что брови опалила, - Смех и грех, говорил Фрол своему сослуживцу со стыдом и злостью, когда старуху свою привел в разум, умыл и заставил выпить чаю для снятия героического напряжения и притупления чувствительности ко все еще горевшим постройкам по улице Воднпков.

Бабка отошла и принялась в откосе углублять щель, которую начинали было рыть прошлым летом, но забросили после того, как немцев попятили от Москвы.

Катя, Фрол и его два соратника с ружьями сели на земляные ступеньки у лаза в штольню.

– А тут опять, вишь, попер по тем ранам незаживающим прямо танками, нахально, - сказал сосед.
– Сорок первый год повторяется, что ли?

– А что тебе сорок первый?
– построжал глазами Фрол.
– Активная оборона с целью измотать врага.

– А мне один хрен, как называется беда - активная оборона али еще как. От названия не утихает вот тут под ложечкой. Раны не заживают. Самые молодые, кадровые полеглп... Если бы я был генералом, я бы немца сюда не пустил.

– А он сюда не пойдет.
– Фрол угрюмо глянул из-под опаленных бровей. Дома пожег, чего ему тут делать?

Нет военного смысла. Правда, заводы пока не все разбил.

– Если наши соколы будут по одному на сто вылетать - и заводы спалит.

– Волгу, правда, ему надо перерезать...

– Ну вот что, стратеги, забирайте своих старух, извините, боевых подруг, отправляйтесь на тот берег, - сбила их разговор Катя. По вспухшим желвакам на лицах стариков повяла - не по нраву пришлись ее слова. Приказывать я вам не могу, а упрашивать таких умачей понятливых вроде бы неловко.

"Да что это я заговорила языком Афанасия?
– хватилась Катя.
– Не к добру, когда курица начинает кукарекать".

– Миленькие, надо уезжать, - упрашивала она.

Авдотья вылезла из щели, воткнула лопату в кучу накиданной ею земли, присела на эту пухлую землю. Бабка развязала кончик платка, достала комочек соли, откусила половину, взяла под язык, а другую половину завязала.

Катя стала уговаривать бабку махнуть за Волгу.

Авдотья уставилась на нее коровьими глазами.

– А что, разве Одолень сдадут?

– Не сдадут.

– А зачем нам за Волгу? Я хочу своими глазами увидать Сталина.

– Так для этого надо ехать в Ставку, - сказал Фрол.

– Зачем мне ехать, когда он сам приехал на Волгу сокрушить Гитлера. Как Деникина в гражданскую кровопролитную.

– Откуда тебе известно о его приезде?
– склонился к ней сосед, и в лице, в глазах его было столько готовности верить, что и Катя заразилась этим же чувством.