Чтение онлайн

Именно Дороти, не утратившей остроты взгляда и чутья к аллюзиям, предстояло твердой рукой вернуть первоцвет на скалу, к жестким реалиям выживания в природе и в семье. Когда она переписывала стихотворение брата для себя, то добавила подзаголовок: «Написано в марте 1829 года при виде островка первоцветов, буйно цветущих на камне, на которой мы видели буйно цветущие островки первоцветов вот уже двадцать девять сезонов кряду».

В холмах к северу от Грасмира мы с Тони сбились с ног, прежде чем нашли первоцветы. Замечание Джеффри Григсона, что они-де «украшают все берега, все склоны, все уголки», похоже, было либо вопиющим преувеличением, либо безнадежно устарело. Я никогда не видел это растение в естественной среде и поэтому не знал, что искать: наверное, я представлял себе, что они стелются по голой скале, словно альпийские травы. Мы долго бродили по овечьим пастбищам и каменным россыпям и разглядывали обочины из кабины микроавтобуса. И в конце концов нашли первоцветы по чистой случайности – они росли в ручейках, мутных от известняка и сочившихся сквозь торф: на самом деле это характерная для них ниша, и вскоре я научился ее распознавать. Тут же Тони установил в блеклой траве свой методично усовершенствованный ветрозащитный туннель, и снимок был сделан. Когда я смотрю на него сейчас, отринув дикую идею, что первоцвет мучнистый – это минерал, порождение известняка, – то пастельная проволока стеблей, четко очерченных на фоне туманных холмов, кажется мне чуждой и манящей, как будто Тони, защитив растения от пеннинских ветров, парадоксальным образом выявил в них все живое и динамичное. И теперь мне видно в первоцвете то, что ускользало от меня, когда я был от него всего в нескольких футах. Это подлинный портрет первоцвета как такового, не хватает разве что ощущения рыхлой земли под ногами, и он выходит за рамки того эфемерного мига, когда щелкнул затвор объектива. На снимке – растение, которое держится за свое место так же давно и так же непокорно, как и «Первоцветы на камне». Но поскольку это фотография, на ней запечатлен определенный миг, и она открывает дверь к тогдашним вытравленным воспоминаниям, поэтому каждый раз, когда я смотрю на снимок, то вспоминаю и перелетных чибисов в небе над головой, и запах травы – как будто ее только что скосили, – и Тони, пристально вглядывающегося в первоцвет из своей пещеры.

Зародившийся в эпоху палеолита интерес к метафоре ветви получил развитие позднее на Ближнем Востоке, и не обошлось без парадокса: первое дошедшее до нас осмысленное изображение дерева было сделано в Междуречье, колыбели сельскохозяйственной революции, из-за которой в течение 5000 лет была уничтожена основная часть лесов на планете. Это изображение древа жизни между богом и богиней с шумерской печати, которая датируется примерно 4500 годом до н. э. [21] Богиня – это, скорее всего, Изида, и рядом с ней – змея, символ воды. Дерево меньше фигур бога и богини и стоит на чем-то вроде пьедестала, однако это, несомненно, пальма с симметрично расположенными листьями, на ней ясно видны два свисающих финика. Непонятно, считалась ли пальма божеством сама по себе или это просто какой-то священный атрибут бога или богини. Почти такие же параллельные ветви, иногда с висящими плодами вроде фиников, вырезаны у купелей во многих христианских церквах – и снова они рядом с освященной водой, и тоже обычно считаются символами райского древа жизни.

Именно такое идеализированное представление о «древе» – о монументальном ветвистом человеке (дети рисуют людей похожими на простые деревья и, наоборот, пририсовывают лица цветам) – поставило группу растений-долгожителей в центр многих мифов о сотворении мира и моделей вселенной, особенно в обществах, где уже были созданы свои многоэтажные разветвленные иерархии. Деревья соединяли небо и землю, они способны пережить не только отдельных людей, но и целые цивилизации, – очевидно, что это символы чего-то сверхчеловеческого, и многие религиозные нарративы играли с аналогиями между годичным циклом жизни дерева и духовным циклом рождения и смерти. В китайской мифологии есть дерево Киен-Му, древо жизни в 100 000 локтей. Буддийское древо мудрости о четырех ветвях дает начало четырем рекам жизни. Едва ли не самое знаменитое священное дерево – «мировое древо» древних скандинавов Иггдрасиль, которое обычно представляют себе в виде ясеня; впервые оно упоминается в древнескандинавской легенде в раннем Средневековье, хотя происхождение мифа, скорее всего, более древнее. Иггдрасиль – довольно загадочное древо жизни, поскольку имеет некоторое отношение к реальной экологии лесов. В мифе это средоточие преобразования энергии солнца и центр взаимодействия с другими организмами.

Что касается ветхозаветного Древа жизни, ему в подобной творческой роли отказано, и реального ботанического образца у него нет [22] . Ясно, что яблоня тут ни при чем – этот вид не подходит для знойного климата Святой Земли. Однако его чистая древесность – долговечность, укорененность, непрерывность, способность к регенерации – типична для символического наполнения всех лесных деревьев. Этот мотив то и дело возникает в христианской мифологии. Все приключения древа жизни во множестве локальных версий выпадают на долю дерева, из которого изготовлено большинство деревянных артефактов в христианской иконографии.

Все началось, когда Сиф, третий сын Адама и Евы, возвращается в Райский сад, который, очевидно, никуда не делся, наподобие заброшенной усадьбы или дома, и выпрашивает у ангела, стоявшего на страже у врат, семя Древа. Затем он бросает это семя в рот умирающему Адаму. Из разлагающегося трупа прорастает дерево – то самое древо, о котором рассказывают легенды разных культур на протяжении всей священной истории, правда, неясно, к какому именно биологическому виду оно принадлежит. Именно из него, из «дерева гофер» (возможно, кипариса) сделана обшивка Ноева ковчега, из его ветви неизвестной породы сделан волшебный жезл Моисея (который с одного конца мог превращаться обратно в змея). Затем оно превращается в кедр, срубленный для строительства Храма Соломона, и в деревянный мост, по которому прибывшая с визитом царица Савская должна была перейти ров вокруг Храма. Когда Храм был разрушен, древесина его после череды еще более фантастических совпадений и превращений (иногда она снова возникает в виде доски из мастерской Иосифа) превращается в перекладины Креста. Древо жизни превращается в древо смерти – и в деревянный символ искупления (см. рис. 4 на цветной вклейке).

Кроме того, деревья стали столь универсальными символами благодаря самой форме своего роста, тому, как дерево то и дело раздваивается и ветвится, как структуры его тела – ствол, ветви и листья – повторяют друг друга. Ведь ветвятся и генеалогии живых существ. Род Христа называется в Библии корнем Иессеевым – то есть опять же генеалогическим древом. Каждое «родил» – это почка, из которой произрастает новая ветвь или новый побег. Спустя две тысячи лет, в июле 1837 года, Чарльз Дарвин, чьи идеи поставили под сомнение самые основы фундаменталистской христианской теологии, схематически изобразил ход эволюции в своем дневнике – и у него получился набросок генеалогического древа. Бросается в глаза, как оно похоже на растеньица, процарапанные на палеолитических костях. Затем Дарвин привел более тщательный рисунок в своем «Происхождении видов». Царства, отдельные роды и семейства расходятся в стороны, будто ветви, и иногда отмирают, а иногда делятся на новые подгруппы. Сам Дарвин снабдил свое древо пространным комментарием – здесь мы приведем его в сокращенном виде.

Древо Жизни Дарвина – это и буквальное описание развития настоящего дерева во времени, и величайшая метафора сотворения мира в целом.

Набросок эволюционного Древа Жизни из дневника Дарвина

(Записная книжка В, о трансмутации видов). 1837 год. Воспроизведено с разрешения Хранителей библиотеки Кембриджского университета (CUL-DAR121)

Современное увлечение ростом, статью и внешней классической красотой древних деревьев – это позднейшие наслоения, совпавшие с тем периодом истории, когда деревьями стало можно обладать и делать из них символы статуса и благосостояния. Тогда же их начали оценивать по человеческим меркам. Новые деревья теперь росли на специально созданных плантациях, а не в результате естественной регенерации. Теперь предпочитали стройные колонны, поскольку они широко используются в архитектуре и поэтому имеют коммерческую ценность, а не узловатые, кривые стволы, сформировавшиеся в результате естественного роста. То, что у деревьев есть отличная репродуктивная система, почему-то выпало из сознания широкой публики. Сегодня мы убеждены, что если хотим обеспечить их присутствие на Земле, надо их сажать. И об их форме судим исключительно с позиций всепроникающего антропоморфизма. Естественные признаки старения воспринимаются как болезнь, а беспорядочный рост – как признак неполноценности. И то, и другое часто служит прелюдией к вырубке лесов.

Все это совсем не похоже на мое детское восприятие деревьев – когда я прятался в ямах под корнями поваленных ветром каштанов и целыми днями просиживал в вышине среди переплетенных кедровых ветвей. Я видел их живую внутреннюю суть, а не внешнюю поверхностную живописность. В последующих главах я на примере полудюжины видов деревьев расскажу об их природной стойкости и зачастую мятежном поведении – и о культурных ожиданиях по их поводу.

В начале семидесятых бывший военный, странник и независимый борец за сохранение живой природы Аллен Мередит начал видеть загадочные сны [24] . Несколько человек в длинных одеяниях с капюшонами, сидевших в круг, приказывали ему искать «Древо Креста». «Они называли его иначе, – вспоминает он, – но я знал, что это тис». Наверняка в те психоделические годы многим снились друидоподобные фигуры и священные деревья, однако Мередит был человек действия. Идея тиса превратилась у него в манию, он верил, что в тисе заключены важнейшие для человечества уроки – и в конце концов ему открылось, что это и есть настоящее Древо Жизни. Мередит практически в одиночку возродил восхищенный интерес к тису, в особенности к его долголетию, начало которому было положено триста лет назад. Доводы Мередита в совокупности с данными, которые он собрал, убедили многих ученых-дендрологов, что древние тисы, растущие на церковных дворах, на тысячи лет старше, чем считалось по прежним оценкам, и что один из них, Великий тис с церковного двора в деревне Фортингэль в Шотландии, вероятно, древнейшее живое существо на Земле.

Первую половину жизни я провел в меловых краях южной Англии, поэтому тисы окружали меня с детства – это одно из их излюбленных мест. Молодые тисы, семена которых посеяли дрозды, нахально торчали из дерна тех священных низин. Деревья постарше горбились среди серых буковых стволов, словно смуглые юноши в уборах из листьев на празднике весны. Иногда тисы дорастали до взрослого состояния, но никогда не казались старыми.

Тисы, росшие на церковных дворах, всегда были другими. Их мрачную листву и темные стволы окружал ореол древности, возникало ощущение, что это остатки, отголоски какой-то забытой системы, наделенные древним смыслом, даже если деревья на вид были совсем не старые. Во дворе приходской церкви в моем родном городке Беркамстеде тоже рос тис. В свои триста лет он был сущий подросток, и учителя говорили нам, что в кургане, на котором его посадили, вероятно, погребены тела жертв эпидемии чумы. Почему так вышло, они не объясняли. Мы на спор перебегали через эту горку, вызывая духов и недовольство взрослых. Я и не знал, что в старину считалось, что тисы состоят с мертвецами в вампирских отношениях, а то не стал бы туда соваться. «Если посадить тис в месте, где много ядовитых миазмов, – писал в 1664 году ботаник Роберт Тернер, наделенный богатым воображением, – то самые ветви их вытянут и впитают, и поэтому, как полагают, в прежние времена разумные люди сажали их в церковных дворах с западной стороны, поскольку те места, где царствует тлен и разложение и где закатное солнце, а иногда и небесные явления под названием ignes fatui исторгают из могил густые маслянистые испарения, из-за чего многие пугались, полагая, будто это ходячие мертвецы» [25] . (Интересный обратный вариант этого поверья дожил до ХХ века. Немецкий врач доктор Куковка, преподаватель в университете Грайца, утверждал, что тисы в жаркие дни сами испускают ядовитые газы, которые вызывают галлюцинации у людей, сидящих в их тени [26] ). Однако в нашем тисе не было ничего неприятного и загадочного – просто симпатичное украшение городского пейзажа. Тис рос в самом центре, поблизости от целой улочки с пабами, и был естественным местом встречи гуляк на Новый год, так что в полночь 31 декабря 1976 года, когда разыгралась настоящая буря, я смотрел, как его тонкие гибкие веточки полощутся на ветру над головами толпы на Хай-стрит, словно черные вымпелы. В общем, тис успешно прикидывался добрым другом и приятным собеседником.