Чтение онлайн

Тис издревле обитает в зоне умеренного климата, семь его видов рассеяны между Азией и Центральной Америкой. Европейский вид под названием Taxus baccata рос с побережья центральной Норвегии до гор Северной Африки пару миллионов лет плюс-минус некстати случившийся ледниковый период. Археологические находки показали, что в Великобритании тисы были распространены повсеместно и между ледниковыми периодами, и после. Тисовое копье возрастом в 250 000 лет, обнаруженное в Клактоне в графстве Эссекс, – древнейший дошедший до нас деревянный артефакт. В дальнейшем из-за изменений климата ареал распространения тиса оказался ограничен. Огромные пни и стволы находили в торфе Болотного края – их затопило поднявшееся море около 6000 лет до н. э. Те, что очутились на суше, стали исчезать с появлением первых крестьян 1000 лет спустя – их вырубали, поскольку ядовитые листья тисов вредны для скота. Слог “yew” – английское название тиса – эхом отдается во многих европейских языках: “iw ” и “yw ” в валлийском, “uwe ” в голландском, “if ” во французском и немецком, – а значит, когда переселенцы двигались через континент, их общее представление об этом дереве не менялось. Однако популярная и стойкая идея, что тисы были «священны» и служили объектом поклонения в доисторических культах, не находит подкрепления. Сохранилось несколько вырезанных на камне изображений чего-то вроде хвойных веточек, которые датируются бронзовым веком, и горстка ненадежных анекдотов у римских комментаторов – и все. В описании границ на юге Англии из англосаксонских хартий тис даже не назван, а следовательно, он не служил важным географическим ориентиром [27] . Однако это, очевидно, дерево с особым значением, либо какой-то межевой знак, либо место встреч, поскольку сотни доисторических тисов живы до сих пор и уж наверняка стоят на прежних местах. Некоторые сохранились благодаря тому, что растут в недоступных уголках, например, не поддающиеся датировке карликовые тисы, цепляющиеся за отвесные склоны ущелья Ю-Когар-Скар в Йоркшир-Дейлзе. Но большинство по загадочному стечению обстоятельств растут во дворах церквей, которые моложе их на тысячи лет, что по крайней мере косвенно намекает на их сакральную роль в прошлом. Эти долгожители, чей возраст мы еще только начинаем осознавать, – серьезный довод против традиционных представлений о том, сколько могут жить деревья. Весьма вероятно, что старейшие церковные тисы проклюнулись из земли вскоре после зарождения цивилизации в Британии, а между тем ничто не предвещает приближающейся кончины. Они сидят себе на прежнем месте, топографически увязанные с сооружениями нашего официального культа, которые гораздо их моложе, – дикое и змееподобное рядом с бесстрастным и праведным. Неизвестно, что за танец затеяли здесь биология и общественный порядок, – сами тисы упорно не желают вести себя как подобает торжественным монументам, и существование этих неповторимых деревьев на священной земле заставляет задать вопросы о том, когда же они здесь появились, а особенно – как и почему.

Первым таким ветераном, которого я видел своими глазами, был тис во дворе церкви Св. Марии в Селборне в графстве Гэмпшир, где я работал над биографией самого знаменитого уроженца этой деревни – натуралиста Гилберта Уайта. Селборнский тис был местной достопримечательностью, однако его определенно нельзя было назвать ни смиренным, ни церковно-строгим, ни органичным для здешнего пейзажа, – к нему не подходили никакие клише, которые так часто в изобилии навязывают старым деревьям с их неповторимым характером. Он даже не очень большой, правда, довольно толстый, – его ствол, как показало первое измерение, имеет в обхвате примерно 28 футов, то есть почти 9 метров, – и растет себе с юго-западной стороны церковного двора. Когда в восьмидесятые годы XVIII века Иеронимус Гримм сделал его гравюру для первого издания “The Natural History of Selborne” («Естественная история Селборна»), у него получилось приземистое дерево с беспорядочной кроной, обстриженное вровень с крышами ближайших коттеджей. Прошло два столетия, а тис был по-прежнему коренаст и объемист – и непоколебим, точно деревенский ольдермен. Больше всего мне нравилось его дупло. Старые тисы почти всегда пустые внутри, и внутренние поверхности Селборнского дерева были все атласные, серо-сиреневые, будто перламутровые. Веселое было дерево. Вокруг него даже сделали скамейку, с которой хорошо было наблюдать коловращение жизни.

Но, пожалуй, удивительнее всех тисов на свете Великий тис из деревни Фортингэль в Пертшире, – наверное, самое знаменитое, в том числе и скандально знаменитое, дерево в Европе [28] . Оно стоит у викторианской церкви в этой крошечной деревушке. Служители его культа – ведь не будет преувеличением утверждать, что у таких деревьев есть ученики-апостолы, – верят, что Фортингэльский тис растет здесь по меньшей мере пять тысяч лет (см. рис. 5 и 6 на цветной вклейке). Если это действительно так, он зеленел еще до того, как создали Стоунхендж и вырыли гробницу в Мейсхау на Оркнейских островах. Великий тис – самый яркий в Британии пример загадочной связи между древним деревом и священным местом, и об этом не забывают современные язычники. Христианская церковь, по их мнению, захватила святилища древних древесных культов, и присутствие старого тиса возле церкви – верный признак Древней Религии. В результате вокруг древних тисов пышным цветом цветет фольклор эпохи нью-эйдж. Вот и Фортингэльский тис превратился в своего рода древесного божка, которого почитают и друиды-реконструкторы, и те, кого терзает ностальгия по былой лесной жизни, и патриотически настроенные кельты. Мифологизируют его даже некоторые свободомыслящие христиане. Легенда гласит, что здесь побывал Христос в свои «потерянные годы». В Фортингэле, axis mundi альтернативной Шотландии, сходятся, словно лучи, силовые линии от священного острова Айона и Монроуз (Горы Роз), от Тобермори – «источника Марии» – и Мэриуэлла («Колодец Марии») на побережье, от Эйлеан Иса («Острова Иисуса») и Линдисфарна.

В наши дни церковные тисы повсюду тщательно анатомируют, измеряют, наносят на карты, благословляют и водят вокруг них священные хороводы. Иные приверженцы древесного культа считают, что этот вид – дошедшее до наших дней воплощение Иггдрасиля, «мирового древа» древних скандинавов. Кое-кто замечает, что индоевропейский корень названия тиса – “iw ” – едва ли случайно напоминает “Iawe ”, иудейское имя Иеговы, поэтому тис окрестили «древом Господа». Многовато символизма для одного невысокого и довольно заурядного дерева.

Я приехал повидать фортингэльскую знаменитость как-то в марте, когда окружающие поля были еще устелены коричневым твидом. Я был хорошо знаком с древними тисами и не ждал увидеть небоскреб, но все же представлял себе солидное дерево, чья крона пенится над дорогой, а на свежих побегах пробивается первая весенняя зелень. И уж точно не был готов увидеть скромный кустик, не выше боярышника, спрятавшийся под сенью крошечной церквушки. И не был готов обнаружить, что Великий тис держат в клетке. Конечно, все ради того, чтобы мы, невежды, не тянули к дереву руки, ведь нас хлебом не корми – дай все потрогать, а не ради того, чтобы дерево никуда не убежало, – по крайней мере, так гласит объявление. Когда тис «открыли» в середине XVIII века, ему нанесли большой урон охотники за сувенирами, которые отламывали куски от уже обветшавшего ствола, пока тис не превратился в два отдельных дерева. К концу столетия щель между стволами была так широка, что в нее можно было пронести гроб.

Увы, «опыт общения с тисом» свелся к тому, чтобы щуриться на него в щели ограды и читать таблички для туристов. Чувствуешь себя вуайеристом, будто глядишь в дверной глазок палаты в Бедламе на несчастного безумца, скорчившегося на полу. Тис словно бы съежился – и из-за неволи, и под бременем прожитых лет, которое тяжко ложится даже на деревянные плечи. Северная половина, тесный пучок толстых узловатых стволов, каждый с овцу в обхвате, пустила несколько относительно тонких сучьев, которые раскинулись по всему загончику, но дальше ограды не растут. Южные стволы держатся на подпорках, а кое-где подпоркой служит сама ограда. Внутри, в дупле, очень темно, и рассмотреть фактуру не удается, но кажется, что стволы мало-помалу превращаются из дерева в камень. Но мне видно кружок из колышков, которые вбили в землю, чтобы очертить прежнюю окружность тиса, когда он был гораздо толще. Когда-то его можно было обхватить вдвадцатером.

Я пытался смотреть на эту сцену в полумраке как на скульптурную инсталляцию – не помогло. В последний раз я видел деревья в клетке на выставке скульптора Энди Голдзуорти под открытом небом. Он расширял неглубокие садовые канавы и делал в них небольшие бассейны из сухой кладки, а в них помещал мертвые дубовые стволы с ободранной корой, уже черные, как уголь, – и эти живописные конструкции, как предполагалось, символизировали сглаживание границ между «культурным» и «естественным». Так что, когда смотришь в эти рукотворные расщелины, видишь не панораму гармонии природы и искусства, а скорее картину леса, вырубленного под огороженное поле: поваленные деревья словно бы уложены вокруг его границ в качестве memento mori. Такой экспонат не станешь обхватывать руками – разве что в надежде вызволить несчастный ствол из тюрьмы.

Но особенно меня огорчило то, каким неинтересным оказался Великий тис. В нем не было ни грана мощи, стиля, увлекательности сюжета, которых так много в лиственных деревьях в двадцать раз моложе. Ни величественных округлостей там, где от сучьев отходит в разные стороны много тонких ветвей, ни самопереплетений, ни загадочных манящих дупел. Но как только я себе в этом признался, мне стало ясно, как самонадеянно было с моей стороны этого ожидать. Ореол истории, внешний блеск, доходчивость нарратива для чтеца-человека – все это не играет в существовании дерева ни малейшей роли, разве что сказывается на том, как с деревом обращаются.

Возле церкви есть паб под названием «Агнец». На вывеске изображена баранья голова в окружении пышных ветвей тиса с ягодами – напоминание, что Великий тис не минует ни один туристический маршрут. Я прошел к нему по тропинке, выложенной из крупных плоских камней, перечисляя про себя всех тех, кто тоже, наверное, проходил мимо «старейшего жителя Фортингэля»: «Люди каменного века… пикты… волки… воины… римские легионы… верующие… и ТЫ». Опять горькая правда, в которой есть доля неудачной шутки. Это мы, мы сами опошляем древние организмы – древние лишь в сравнении с нашей продолжительностью жизни. Загадки древних тисов – были ли они древними тотемами, которые посадили люди неолита, строили ли церкви там, где уже росли эти деревья, – очень соблазнительны, но на самом деле имеют отношение скорее к особенностям нашей общественной жизни, а не к жизни самого тиса. В Фортингэле все устроено так, что невозможно увидеть дерево без всего того, что мы ему навязали, как будто мы надеемся, что, выявив его происхождение, раскроем тайну пристрастий и верований наших забытых предков. А само дерево – дерево ради дерева – отступает на второй план. Оно уже напоминает неодушевленный камень, заключенный в пространстве, которое мы ему определили, камень, который того и гляди превратится в очередную плиту на туристическом маршруте.

Деревья-ветераны в Европе стали особо отмечать в конце XVII века, во времена великой экспансии. Они были и частью природы, которую мы учились все больше ценить, и объектами недвижимости. Оказалось очень кстати, что они укоренены на одном месте и с годами становятся не только заметнее, но и явно монументальнее. Большие старые деревья увязывали конкретные места с долгими историческими периодами – в этом с ними могли соперничать лишь большие старые дома. «Как приятно, – писал в 1699 году ученый-мелиоратор Джон Уорлидж, – когда границы и пределы твоей собственности охраняются и подтверждаются из поколения в поколения подобными живыми, растущими свидетелями» [29] . Большие деревья и сами были собственностью – входили в то, что называется наследием. Зачастую их называли в честь людей. Уэслианские буки, Ньютонова яблоня, огромное количество королевских дубов… Как-то меня познакомили с восьмисотлетним дубом в Дорсете, который звали Билли Уилкинс, как будто это был растительный отпрыск семейства местных землевладельцев. Однако тисы, насколько мне известно, человеческими именами не называли. Даже камберлендские деревья из знаменитой поэмы Вордсворта «Тисовое дерево» и те называются лишь «братская Четверка / В Борроудэйле» (Пер. В. Савина). Из тисов с их мрачным обликом и ядовитой листвой редко получались как символы общественного положения, так и украшения увеселительных садов. Открытие, что некоторые очень крупные тисы, растущие теперь на привилегированных территориях церквей, насчитывают тысячи лет от роду, было сделано лишь в середине XVIII века, когда внезапно пробудился интерес к древностям. И тогда же начался уже знакомый нам процесс: дикий организм все сильнее отрывался от природы. По поводу значения старых тисов выдвигались самые разные гипотезы и контргипотезы, но у них была одна общая черта: тис воспринимался как приложение к человеку.

Первым измерил Фортингэльский тис натуралист Дейнс Баррингтон в 1770 году: у него получилось 52 фута (16 метров) в обхвате. Спустя два года рулетка его друга Томаса Пеннанта дала другое число – 55 футов 6 дюймов, что показывает, как трудно точно измерить такие массивные создания [30] . И Баррингтон, и Пеннант состояли в переписке с Гилбертом Уайтом, так что либо они вдохновили Уайта на исследование тиса во дворе его собственной церкви в Селборне, либо, наоборот, сами вдохновились его изысканиями. Уайт понимал, что этот тис очень древний, и считал, что он «ровесник церкви», которая датируется концом XII века: видимо, добрый христианин в нем не был готов к тому, какие выводы придется сделать, если тис окажется еще старше. Собрав все возможные объяснения, почему такие деревья растут в церковных дворах, Уайт расположил их по ранжиру со свойственной натуралисту дотошностью. Он считал, что они, вероятно, дают тень «самым уважаемым прихожанам»; служат защитой от ветра; обеспечивают запас квазипальмовых веток для пасхальной недели; а может быть, ядовитая листва должна отпугивать коров от церковного двора; но скорее всего тис служит «эмблемой смертности из-за своего похоронного вида». Самый популярный миф – смесь патриотизма и фантазии – состоял в том, что тисы выращивали, поскольку их древесина шла на луки. Однако эта версия упускает два важных обстоятельства: луки предпочитали делать из менее ломкой древесины испанских и итальянских тисов, а кроме того, их вырезали именно из стволов тисов, и из одного дерева получалось три, самое большее четыре лука. Так что в результате избранное дерево исчезло бы с церковного двора.