Чтение онлайн

– Не надо, Михаил Николаевич, у меня есть…

…Виктория задумчиво шла по лестнице. Сейчас она довольно бесцеремонно говорила с Михаилом Николаевичем (как ей самой показалось): шутила «слишком» остро, заставляла чувствовать себя неловко, и… даже обесценивала. А ведь до этого дня их общение было верхом деликатности. Что с ней? Нет!… она не ревнует. Эта мысль смешна. Она не может ведь ревновать его? Он во-первых её друг, а во вторых он – мужчина. А Виктория запретила себе думать о мужчинах, и этот запрет должен работать как выключатель таких чувств. Скорее всего, это тревога всё перед встречей с поэтессой (женщиной!), а как известно, юмор и обесценивание – банальная защита психики от тревоги. Всё просто!… а всё же, поглядеть бы на эта Марину…

…дверь открыл мужчина… Почему мужчина? Кто он? Вера Павловна ведь говорила, что дома будет одна… да и живет она одна, всегда одна… сухопарый, высокий, с длинным лицом и большими глазами, над которыми нависли тяжелые веки. Быть может, именно тяжесть таких век раздавила в глазах радость, превратив навсегда в грусть… Короткие волосы ёжиком, торчащие уши. Руки длинные, худые, мосластые… Он был в широких драповых брюках и белой футболки… Хотя не он – она. Виктория перевела взгляд с лица на грудь, под футболкой без лифчика была женская крупная грудь. Это была сама Грибникова.

– Вы Виктория? – спросила Вера Павловна грубым прокуренным голосом, и не дожидаясь ответа, повернулась и пошла в комнату, сказав: – Проходите…

– Присаживайтесь, – сказала Грибникова, указывая на старенькое кресло возле журнального столика, заваленного всяких хламом, поверх которого стояла пепельница. – Я хочу сразу оговорить следующее. Мне девушка нужно только одно (Грибникова взяла пепельницу, перенесла на диван, сама села и закурила). Чтобы вы были со мной откровенны и честны. Тогда я буду с вами говорить. А мне хочется поговорить. Хоть с кем-то… (Виктория молчала, её пугал это человек чем-то, что она сама и не понимала пока). Я знаю от кого вы пришли…

– От кого? – удивилась Вика, ведь она говорила поэтессе, что хочет написать о ней книгу, но не говорила, что кто-то послал её.

– Этот человек, – выдохнула Вера Павловна с дымом, – представился как писатель Ковач Михаил Николаевич, сказал, что дружил с Грибниковой когда-то… Говорил, что может мне помочь. Но мне не нужна помощь… по крайней мере, от… от бывших друзей Грибниковой (Виктории показалось странным и необычным то, что о себе поэтесса отзывается в третьем лице).

– А что вам нужно? – набралась смелости Виктория.

– Разговор… только разговор, – как-то нервно ответила поэтесса, разглядывая Вику с головы до ног какими-то жаждущими глазами, словно испытывая вожделение. – Возможно, кроме разговора еще кое-что… но это будет зависеть от разговора. Как мы договоримся…

Виктории стало сейчас страшно от этой двусмысленности.

– О… о чем договоримся? – напряженно посмотрела Вика.

– Мне нужен человек… девушка… Да, девушка… Мне вовсе не нужен мужчина… Да, только не мужчина… (Вера Павловна загасила сигарету, походила по комнате…) Вы, милая девушка, не пугайтесь, – остановилась она на середине. – Я не причиню вреда. Нет. Я просто одинокий человек. Я давно не говорил не с кем. И очень хочу, чтобы… Мне очень нужно, чтобы кто-то был рядом. Я устал от напряжения…

Виктории резало слух то, что женщина говорит как мужчина: «не говорил, устал…».

– Какого напряжения?

Казалось бы, простой вопрос, но Грибникова смущено отвернулась.

– Вы должны понимать о каком напряжении я сказал, – произнесла она подергивая плечами. – С годами оно всё сильнее и сильнее, когда ты одинок…

– Сексуальное? – спросила и тут же пожалела Виктория. Потому что Грибникова вздрогнула всем телом. – Знаете, – сказала Вика, подымаясь, – я пойду. Вы меня пугаете. И я… я не лесбиянка…

– Нет! Останьтесь! Прошу вас, – жесткость вмиг слетела; сейчас это был жалкий, с дрожащими губами и полными слёз глазами человек. – Простите, что я вас напуган… Вы не поняли… Вы… вы совсем не поняли (у Веры Павловны подкосились ноги и она села на диван). Да, мне нужно… но… но вы… но вовсе не обязательно (она вся дрожала). Мне нужен сейчас собеседник, чтобы я мог всё рассказать… Когда вы выслушаете всё, вы решите… Не уходите, умоляю…

– Хорошо… Только не плачьте, Вера Павловна… Всё же хорошо, – Виктория снова присела, не решаясь подойти.

– Еще, – выдохнула поэтесса, успокаиваясь, – не говорите ничего этому писателю Ковачу.

– Мне нужно будет ему врать?

– Не нужно врать… просто не говорить…

8.

…Лёшенька, а давай красиво оденемся, чтобы встретить новый год, – сказала Надежда Сергеевна. – Я на тебя надену тот костюм… ну, помнишь, который дорогой? А сама надену новое платье…

Надежда Сергеевна подошла к сыну, который молча смотрел на метель за окном… В Мурманске уже полмесяца была метель, и Алексей злился: из-за погоды мама давно не выводила его гулять, и он не видел лиц прохожих. Он умирал от скуки. Да еще… последнее время хотелось… даже мысль об этом смущала Алексея, которому на следующих год уже тридцать. Но у него этого никогда не было… а как будет? Всю жизнь он провел в этом кресле-каталке… Мама хорошая, добрая, честная, и… Какая же глупость приходит иногда в его голову, поговорить, может быть она с ним, ну… Или кого-нибудь попросит с ним за деньги… У них правда нет денег. Они живут на две пенсии. Он получает по первой группе инвалидности двенадцать тысяч. Мама ушла на пенсию с вредного производства. Ей сейчас сорок восемь, и она получает семь тысяч. Итого девятнадцать. Огромные деньги, чтобы кое-как сводить концы с концами живя в городе. Нужно платить за жилье, ему нужны лекарства, и маме нужны лекарства после стольких лет убивания здоровья на химкомбинате… Он сейчас отвернулся потому, что с вожделением посмотрел на маму. Он была в халате и возбужденно бегала по квартире, как обычно делала перед новым годом. Она всё еще верила в чудеса… Халат хлопал полами, и Леша «случайно» увидел её бедра. Белые, с синяками – видимо от его коляски…

– Ну… поедем переодеваться? – подошла мама к нему.

– Зачем? Какой смысл? – грустно сказал Алексей. – К нам всё равно никто не придет…

– Как же не придет? – задорно произнесла женщина. – Придет тигр!

– Тигр? – изумленно посмотрел снизу-вверх он на маму.

– Да! Две тысячи десятый год – год тигра! Мой год, и значит, у меня в этом году все мои желания сбудутся! Ох, я столько-престолько загадаю. Всего-всего…

– Мам, это всё чушь! – уныло сказал он… и не смог себя сдержать, положил ладонь на коленную чашечку мамы.

– Нет! Это всё правда! Нужно верить только. Очень-очень верить,– воодушевленно говорила она, не замечая манипуляция с ногой.

– Что толку? Я три года изучаю магию и эзотерику, и мне это ничего не дало… Я думаю, брошу.

– И бросай, конечно. Я говорила тебе, магия до добра не доводит. Надо просто верить в Бога… – женщина улыбалась и гладила по голове сына.

– Это тоже хрень. Вся эта религия, весь этот бог – хрень… – Алексей вдруг так сильно заволновался, что стало больно в груди, когда хотел ладонью провести по бедру мамы выше, и поэтому убрал руку.

– Не говори так. Это не хорошо, – пожурила Надежда Сергеевна.

– Мам, я хотел с тобой поговорить… серьезно… – вдруг набрался он смелости. – У тебя же… тоже давно нет мужчины… и…

Зазвонил телефон. Мама побежала в прихожую.

– Гад! Сволочь! Ничтожество! – зло бил себя по коленям не ходячих ног Алексей…

… пятое января две тысячи десятого года, – почему-то вслух произнес Алексей, когда покатил из прихожей в комнату. Он печально огляделся. Будет сейчас еще тоскливее: мама нашла подработку… Да, конечно, лишние шесть тысяч на дороги не валяются. Но теперь он будет пять дней в неделю один до семи-восьми вечера. Он подкатил коляску в компьютеру. Включил. Играть в игры не хотелось…