Калки. История одного воплощения. Часть вторая
Шрифт:
…потом Витя просто сидел голый на подоконники, грыз яблоко и смотрел, как Наташа раздевает Вику, как потом ласкает, как проникает языком в вагину…
– Мне так хорошо с вами, ребята, – выдохнула Наташа, когда они уставшие лежали на кровати. Вика положила голову ей на живот. А Витя на бедра сестре, Наташа играла же с вялым писуном мальчика, смотря в потолок. – Кажется… кажется, я только что узнала, что такое счастье…
– Ты веришь, что Виктория это мы? – спросила Вика.
– Да, – выдохом отправила во вселенную слово Наташа…
16.
Аксёнов проснулся… еще во сне он почувствовал жуткую тревогу. Он приподнялся. Было темно. Потрогал постель, где должен был находиться Григорий. Ладонь наткнулась на пустоту… Вскочил и зажёг свет. В доме он был один, Григория не было… Ощущая приближения паники, сдёрнул с постели простынь и обернул талию…
…во дворе, где Аксёнов оставлял машину, её тоже не было. Григорий уехал на его машине? Как такое может быть? Ведь Аксёнов знал всё на сто лет вперед… Подождите-ка, такое бывало… раза три всего, но бывало. Он забежал в дом и кинулся к сумке. Писатель возился с собой один том своего сочинения… Все возить с собой было немыслимо, сто томов… Вот он, толщиной с два кирпича. На обложке надпись «Калки. История одного воплощения. 2011 год». Все тома имели вместо нумерации разбивку по годам, начиная с 2003-го.
…он лихорадочно листал страницы… А, вот… Вот этот абзац:
«..Аксёнов закинул ноги того себе на плечи. Поудобнее уселся у зада. И приставил член к анусу…
– Что ж ты кричишь как баба? – через несколько минут пыхтя и сильно ударяясь о задницу пахом, прокряхтел писатель. Григорий вздрагивал всем телом и говорил «ой», когда входил фаллос в его задний проход.
Аксёнов кончил и повалился на спину. Григорий отвернулся и поджал ноги как ребенок. Кажется, он плакал… а может быть, и нет. Писатель закурил, разглядывая потолок. Потом встал, вытряхнул пепел прямо в окно. У него опять стоял. Теперь он лег сбоку, и не меняя позу зародыша Григория, начал опять трахать. Теперь он дольше не кончал…
– Я помогу тебе с Ингой, – сказал Аксёнов после пятого раза. Он курил. Григорий лежал головой на груди писателя и поглаживал живот того. – Я вижу, как ты её любишь, и какой ты терпеливый человек. Мне только одно не нравиться в тебе, что ты не сопротивляешься… Вот со мной, почему?
– Я не знаю, – прошептал Григорий. – Я люблю Ингу, и ради неё готов на всё…
– Ну, на это можно было и не соглашаться, – засмеялся Аксёнов.
– Вы меня не спрашивали, вы изнасиловали…
– Да, и мне понравилось…
– Я завтра уеду, – сказал Григорий. – Я не хочу оставаться здесь, с вами…
– Нет… – вдруг сорвался негромкий восклик у Аксёнова, он моментально представил, что он один в пустой комнате, и его охватил ужас. – Прошу тебя, не уезжай… Хочешь, у нас не будет секса? Только не уезжай. Хочешь?
– Да, хочу… Я не хочу, чтобы был секс…
Опустилась тишина. Писатель уснул. Григорий уткнулся в подушку и зарыдал. Ему было противно на душе и горько. Он больше ни во что и никому не верил… Инга? Как этот насильник мог помочь, чтобы та стала его? Только силой.. Это всё сводило его с ума. Раньше у него не было внутреннего диалога, теперь же он постоянно говорил и говорил сам с собой, не получая никакого ответа на свой вопрос, будет ли он когда-нибудь счастлив. Григорий встал и оделся в полумраке, стараясь не шуметь. Не долго думая, он взял ключи от машины Аксёнова. Кража авто на фоне изнасилования пустячок… Григорий завёл двигатель, ожидая, что вспыхнет в доме свет и писатель с криками выбежит. Этого не случилось, и через полчаса он уже был за пределами посёлка, двигаясь по трассе к Геленджику…»
…книга изменилась! Это случалось с книгой крайне редко, на памяти Аксёнова это был только третий случай. Никто, ни один человек на земле не был способен изменить личный сюжет. Ни он сам, автор книги и её же персонаж, ни Додик, самый великий маг, никто. В книги судьба человека на 100 лет вперед, и она почти дописана, почти окончен сотый том. В эту ночь, когда Аксёнов надругался над Григорием, изменился тринадцатый том. Каким-то образом Григорий исказил дальнейший сюжет. Но как? Ведь для этого нужна была колоссальная энергия желания, такая какая могла быть только у изначального существа, когда рождалась вселенная!
Аксёнов не понимал… Он не всё мог понять даже в том, чем занимался тридцать лет, просто делал и всё. У него не было ни специального образования… да и вообще никакого… У него не было и выбора, когда в возрасте шестнадцати лет он встретил учителя. Всё началось до встречи за четыре года. Мише тогда было всего лишь двенадцать. Он любил оставаться дома один, начинался переходный возраст, и как только уходили родители, Миша брал школьные фотографии, рассматривал одноклассников и онанировал. Так поступают все мальчики его возраста. Но однажды…
…отец с матерью собирались в гости. Было восемь вечера. Миша с нетерпением ждал. Он представлял, дверь закроется, он разденется, снимет даже трусики. Будет ходит по квартире как нудист, а возможно, кто-то увидит его из окна соседнего дома. Хорошо бы, что девочка… и если даже мальчишка… От всех этих фантазий писун торчал колом, оттягивая спортивные брючки. Мама даже два раза сделала замечание, чтобы не терпел и не мял, а сходил помочился. Она была врачом-педиатром, а папа инженером на заводе. Папа еще пошутил, думая, что сын маленький и не поймёт, что он весь в отца, такой же гигант. Миша-то понял шутку. Собственно и заниматься онанизмом он начал, когда увидел, как это делает отец. Как-то заглянув в комнату родителей он увидел картину: мама сидела в кресле с книгой, видимо, готовилась к экзаменам, а папа лежал на диване со спущенными штанами и…
…один раз у Миши был разговор с отцом. Мама застала его за этим делом… вернее, Миша в то время и не скрывался. Мама гладила белье, стоя к нему спиной. Он же решил… размять, ну как делал папа. Мама оборачивается, а там… Но будучи интеллигентом до мозга кости, она не стала ругать, кричать, а просто вышла. Затем попросила мужа поговорить об этом с сыном наедине. Папа деликатно рассказал об онанизме как можно больше, что в обществе это не приветствуется, что этим занимаются моряки, солдаты, космонавты, священники, то есть кому не доступно общение с женщинами. Сказал, чтобы тот… но очень-очень редко это делал… так, чтобы не единая душа не знала, никто, ни родители, ни одноклассники, ни прохожие… Разговор с папой об онанизме тогда сильно возбудил мальчика. Он сидел в одних трусиках, которые стояли как палатка. Но Миша терпел, он же дал слово. Папа весь разговор сидел перед ним на корточках. Окончив речь, он собрался уйти. Однако, притворив дверь, сказал:
– Ну, хорошо. Миш, но это в последний раз. Договорились…
Папа снова присел на корточки. Помог сыну спустить трусики… Большего наслаждения Аксёнов ни разу больше не испытывал в своей жизни. Отец просто смотрел, он не прикасался к нему, ничего не говорил… А когда из писуна изверглась бесцветная жидкость, папа встал и вышел. С тех пор этого никогда не повторялось…
…и вот теперь, проводив родителей, забежал в зал. Раздернул занавески на окнах. Соседние дома были далеко, и вряд ли кто бы и разглядел в крохотном световом пятне мальчугана. Но мысль, а всё-таки… заставляла пульсирующе сжиматься анус. Штаны и трусы разлетелись по залу. Мальчик взобрался на спинку дивана, готовый к аутоэротическому спектаклю. И вдруг… Вдруг в прихожей раздался громкий крик «Ракшасы!», с такой ужасно шелестящим звуком «ш», как будто протащили рулон рубероида по бетону. Мальчик вздрогнул так, что запели пружины в диване. Что это? Родители вернулись? Ругают его? Но этот голос – он… он по странному такой, какого вообще не бывает. Миша застыл. Возможно, показалось… «Ракшасы!» снова закричали в прихожей. И… там кто-то был, оттуда доносилось какая-то возня. Хотелось посмотреть, кто же там. Но было страшно так, что все мускулы детского тела были напряжены, писун торчал так сильно, что касался лобка. Еще хотелось одеться, прикрыться, чтобы его не застали таким. Хотелось спрятаться за диван. Но он застыл, не мог шевелится…