Чтение онлайн

В такие часы его память нашептывала ему, что не грех и вновь заняться индуистикой, буддизмом или Кришной, попытаться достичь нирваны и спастись от греховности, но он небезосновательно опасался, что и там, в нирване, воображение не оставит его в покое, и, возможно, представленный там самому себе без страстей земных, бесстрастный кузьмабенедикточный образ станет искать проникновения в ещё более бесстрастные образы для слияния с ними, для образования чего-то третьего, совсем уж легкокрылого и возвышенного; но разве не спрашивал он себя, что вот это слияние не есть какой-то ещё более утонченный грех? Неприятие стремления к нирване исходило ещё и из следующего: не считал Кузьма Бенедиктович, что нирвана и вообще - любое царство материального и духовного благополучия - есть главное стремление для человека, в том числе и для его воображения. Не хотел бы он жить там, откуда некуда больше уйти. А возвращаться не любил. К тому же, он прошел через искушение колдовством индийской философии и возвращение к ней стало бы явным оппортунистическим актом. Нет, Кузьма Бенедиктович мучился, страдал и наконец... нашел.

* * *

– "Я победил мир!" - Возможно, лучше грешить воображением, чем с той, которую воображение презирает.
– Если женщина умирает не достигнув желаемого, она делается опасной для общества.
– Транспорт совершенствуется.
– Жучки в буфете: простейший способ уничтожения жучков-вредителей просеивание муки, переборка зерна и круп, выборка личинок из комков. Сильно зараженные этими личинками продукты лучше выбросить.
– Нашли прах древнего пророка. Событие прошло незамеченным в ряду сообщений о праздниках, катастрофах и встречах глав государств.
– Для одного.
– Сенатор штата Яиссор заявил, что отныне любое явление имеет продолжительность во времени в зависимости от силы верующих в это явление.
– Как будет чувствовать себя мое любимое дерево, когда я умру?
– Парадокс Зинаиды: он рвется к будущему счастью для всех, а сам неумолимо лысеет.
– Самые загадочные существа дикторы.

Синее.

Он пришел, когда я уже начал вставать, и положил на столик какие-то свертки. "Еда", - пояснил. Я отвернулся, почувствовав, что мне приятны его внимание и забота. Конечно, я был болен и мне хотелось элементарной теплоты. Он заглянул в тарелку и сказал:

– Следовательно, маленький опыт удался, раз бульон выпит.

– Удался, - проговорил я, но все это смахивает на наркоманию.

– Ну, если только одно соображение или воображение, тогда действительно - идиотизм обеспечен. Ты ещё мало знаешь о мысли, о принципах чередования - вот на чем крыса сидит и к чему тебя не допускает.

Крыса! Опять крыса! Мне стало жаль себя, во мне вновь накопилось, и только он мог выслушать меня. Я жаловался ему, что хочу её забыть, что, может быть, хватит всех этих заоблачных потуг, что смог бы я жить просто, честно, мирно, умно... Он перебил:

– Боюсь, что просто не получится. Ты прикоснулся и ты заражен.

– Да к чему прикоснулся?
– вскипел я, сознавая, что действительно заражен.

– К слову, к мысли, - неохотно ответил он, помолчал и снова заговорил о чередовании, о какой-то мере, о равновесии частей, когда во главу угла ляжет мысль и никого не подпустит, как свободная кошка. Но видно было, что говорит он неохотно, как о чем-то прописном, что ему давно известно.

– Ты внешне совсем не походишь на него, - перебил я и с интересом заглянул ему в глаза, - ты действительно он?

– По-своему, по-своему, - рассмеялся он, - от среды, все от ситуации, маскарад времени. Вчера ревели ослы, сегодня ревут бульдозеры, и я, вслушиваясь в их рев, помню об ослах. Маскарад, понимаешь ли.

И он задумчиво барабанит пальцами о спинку кровати. Я хочу ему рассказать, что мне снятся крысиные рожи и что будто я снова солдат, и вообще ничего хорошего не вижу в снах, кроме насилия и тревог. Я хочу спросить, не пророчество ли эти сны, но молчу, он тоже молчит, прохаживается по комнате и вдруг предлагает мне подзакусить.

– Я лишу её потомства, и тогда ей станет все равно, она не будет так плотоядна!
– выкрикиваю я.

– Когда бог создавал этот мир, - спокойно говорит он, - он не наделил человека чувством наслаждения при размножении, понадеявшись на его разум, но у него не все удалось, вскоре увидел он, что человек ленив, и тогда обеспокоился за свой эксперимент и решил связать необходимость размножения с чувством наслаждения, посчитав, что так бесхлопотнее и цель будет достигнута без его постоянного контроля. И это одно из его самых мудрых решений.

Я смотрю на него с надеждой, я вытесняю из головы весь скептицизм, все недоверие, я хочу, чтобы он говорил, ну ещё немного, самую чуточку, чтобы раскрылся весь, разом освободив меня от пут и боли. А он молчит.

– Пусть эти глазки, эти лапки оставят меня в покое! Мне осточертела их возня, я не желаю участвовать в их крысиных переворотах! Гадство какое, господи! Откуда знаешь ты, чем был обеспокоен бог? Ты что, следил за ним в щелочку? Что ты ходишь вокруг да около. На то ты и есть он, чтобы давать ясные ответы. Говори!

Он внес ещё больше сомнений, поинтересовавшись, не считаю ли я, что цель давно достигнута, пробы сняты, а реакция продолжается по инерции, как в каком-нибудь романе под заглавием: "забытые пробирки". Потом понес какую-то чепуху о звездах и вселенной, о языке плоти и древе познания, о сохранении энергии мук, о желании дружбы и задачах творчества и вдруг остановился, и удивленно на меня посмотрел.

– Ну?!
– с тихим бешенством спросил я, подозревая, что он меня ловко дурачит.

– А разве в прессе ещё не было сенсаций о нахождении итогов, ну там, выходов, концов, истины или об открытии храмов в конце дороги?

– Ну нет же! Нет же! Как ты меня мучаешь, ты меня терзаешь сильнее, чем крыса!

– Ну тогда, - совершенно успокоившись, сказал он, - я просто слишком далеко забежал вперед. Скверная штука, когда рука не успевает за движением мысли.

И он ушел.

Я был как выжатый лимон. Встал и поплелся посмотреть на крысу. Она все сожрала и ковырялась в собственных испражнениях. И я безо всякого удовлетворения высыпал ей, как заботливый птичник, все, что у меня ещё оставалось: крупы и пакеты, которые принес он, яйца и даже соленые огурцы, которые я так любил с картошечкой. К вечеру она сожрала и это, кроме огурцов, что меня позабавило; я подумал, что и он посмеялся бы со мною вместе, не посчитав, что и теперь моя рука не поспевает за движением мысли.

Веефомит как стекло.

Веефомит дымил трубкой и щурился как будто от дыма, на самом деле ему, как и прежде, было горько-сладко вспоминать москвичку. Он думал, что она была открыта для больших целей, а он, глупый Валера, не мог ей их дать. Как это странно, что она хотела так легко с ним расстаться, ведь у неё была кристально-чистая душа, улавливающая тончайшие оттенки и полутона. Ее мог обмануть любой, и эта ребяческая доверчивость бесила Веефомита.

Нет, она вряд ли любила Кузьму, она его понимала, вернее, чувствовала, что стоит за ним. Чувствовала его ценность - это и была страсть. Ни она, ни Веефомит тогда не знали об этом чувстве ценностей, что это закон природы и, может быть, самый великий в женщине.

Позднее Кузьма осмыслил, что именно тогда стряслось. Это же понял Веефомит, и сегодня он впервые заговорил о своей давней муке, прячась за клубами дыма:

– В женщине принято видеть сдержанную страстность и разнузданную, так издалека начал он и долго подкреплял обе точки зрения историческими причинами, пока вновь не вышел на прямую, касающуюся обоих. Кузьма Бенедиктович понимал, что разговор окажется долгим, и ждал, когда сквозь дым проглянут глаза Веефомита.
– Я думаю, - продолжал тот, - что существуют и биологические причины для всех видов поведения женщины. Но все эти причины есть производные от фундаментальной основы назначения женщины. Во всех изначально заложено стремление к высшим формам материи, к иным ценностям, которые все ещё не открыты действительностью, стремление от плоти к, я бы сказал, над-плоти.