Возьми на радость из моих ладонейНемного солнца и немного меда,Как нам велели пчелы Персефоны.Не отвязать неприкрепленной лодки,Не услыхать в меха обутой тени,Не превозмочь в дремучей жизни страха.Нам остаются только поцелуи,Мохнатые, как маленькие пчелы,Что умирают, вылетев из улья.Они шуршат в прозрачных дебрях ночи,Их родина – дремучий лес Тайгета,Их пища – время, медуница, мята.Возьми ж на радость дикий мой подарок,Невзрачное сухое ожерельеИз мертвых пчел, мед превративших в солнце.
1920
«За то, что я руки твои не сумел удержать…»
За то, что я руки твои не сумел удержать,За то, что я предал соленые нежные губы —Я должен рассветав дремучем акрополе ждать.Как я ненавижу пахучие, древние срубы.Ахейские мужи во тьме снаряжают коня,Зубчатыми пилами в стены вгрызаются крепко,Никак не уляжется крови сухая возня,И нет для тебя ни названья, ни звука,ни слепка.Как мог я подумать, что ты возвратишься,как смел?Зачем преждевременно я от тебя оторвался.Еще не рассеялся мрак и петух не пропел,Еще в древесину горячий топор не врезался.Прозрачной слезойна стенах проступила смола,И чувствует город свои деревянные ребра,Но хлынула к лестницам кровьи на приступ пошла,И трижды приснился мужамсоблазнительный образ.Где милая Троя? где царский, где девичий дом?Он будет разрушен,высокий Приамов скворешник.И падают стрелы сухим деревянным дождем,И стрелы другие растут на земле,как орешник.Последней звездыбезболезненно гаснет укол,И серою ласточкой утро в окно постучится,И медленный день,как в соломе проснувшийся вол,На стогнах шершавыхот долгого сна шевелится.
1920
«Когда городская выходит на стогны луна…»
Когда городская выходит на стогны луна,И медленно ей озаряется город дремучий,И ночь нарастает унынья и меди полна,И грубому времени воск уступает певучий;И плачет кукушка на каменной башне своей,И бледная жница,сходящая в мир бездыханный,Тихонько шевелит огромные спицы теней,И желтой соломой бросаетна пол деревянный…
1920
«Я наравне с другими…»
Я наравне с другимиХочу тебе служить,От ревности сухимиГубами ворожить.Не утоляет словоМне пересохших уст,И без тебя мне сноваДремучий воздух пуст.Я больше не ревную,Но я тебя хочу,И сам себя несу я,Как жертву палачу.Тебя не назову яНи радость, ни любовь.На дикую, чужуюМне подменили кровь.Еще одно мгновенье,И я скажу тебе,Не радость, а мученьеЯ нахожу в тебе.И словно преступленьеМеня к тебе влечетИскусанный в смятеньиВишневый нежный рот.Вернись ко мне скорее,Мне страшно без тебя,Я никогда сильнееНе чувствовал тебя,И всё, чего хочу я,Я вижу наяву.Я больше не ревную,Но я тебя зову.
1920
«Я в хоровод теней, топтавших нежный луг…»
Я в хоровод теней, топтавших нежный луг,С певучим именем вмешался,Но всё растаяло, и только слабый звукВ туманной памяти остался.Сначала думал я, что имя – серафимИ тела легкого дичился,Немного дней прошло, и я смешался с нимИ в милой тени растворился.И снова яблоня теряет дикий плод,И тайный образ мне мелькает,И богохульствует, и сам себя клянет,И угли ревности глотает.А счастье катится, как обруч золотой,Чужую волю исполняя,И ты гоняешься за легкою весной,Ладонью воздух рассекая.И так устроено, что не выходим мыИз заколдованного круга,Земли девической упругие холмыЛежат спеленутые туго.
1920
1921–1925
Концерт на вокзале
Нельзя дышать, и твердь кишит червями,И ни одна звезда не говорит,Но, видит Бог, есть музыка над нами,Дрожит вокзал от пенья АонидИ снова, паровозными свисткамиРазорванный, скрипичный воздух слит.Огромный парк. Вокзала шар стеклянный.Железный мир опять заворожен.На звучный пир в элизиум туманныйТоржественно уносится вагон.Павлиний крик и рокот фортепьянный —Я опоздал. Мне страшно. Это сон.И я вхожу в стеклянный лес вокзала,Скрипичный строй в смятеньи и слезах.Ночного хора дикое начало,И запах роз в гниющих парниках,Где под стеклянным небом ночевалаРодная тень в кочующих толпах.И мнится мне: весь в музыке и пене,Железный мир так нищенски дрожит,В стеклянные я упираюсь сени;<Горячий пар зрачки смычков слепит.>Куда же ты? На тризне милой тениВ последний раз нам музыка звучит.
<1923?>
«Умывался ночью на дворе…»
Умывался ночью на дворе —Твердь сияла грубыми звездами.Звездный луч – как соль на топоре,Стынет бочка с полными краями.На замок закрыты ворота,И земля по совести сурова.Чище правды свежего холстаВряд ли где отыщется основа.Тает в бочке, словно соль, звезда,И вода студеная чернее,Чище смерть, соленее беда,И земля правдивей и страшнее.
1921
«Кому зима – арак и пунш голубоглазый…»
Кому зима – арак и пунш голубоглазый,Кому душистое с корицею вино,Кому жестоких звезд соленые приказыВ избушку дымную перенести дано.Немного теплого куриного пометаИ бестолкового овечьего тепла;Я всё отдам за жизнь —мне так нужна забота —И спичка серная меня б согреть могла.Взгляни: в моей руке лишь глиняная крынка,И верещанье звезд щекочет слабый слух,Но желтизну травы и теплоту суглинкаНельзя не полюбить сквозь этот жалкий пух.Тихонько гладить шерсть и ворошить солому,Как яблоня зимой в рогоже голодать,Тянуться с нежностьюбессмысленно к чужому,И шарить в пустоте, и терпеливо ждать.Пусть <заговорщики> торопятся по снегуОтарою овец и хрупкий наст скрипит,Кому зима – полыньи горький дым к ночлегу —Кому – крутая соль торжественных обид.О, если бы поднятьфонарь на длинной палке,С собакой впереди идти под солью звездИ с петухом в горшкеприйти на двор к гадалке.А белый, белый снег до боли очи ест.
1922
«С розовой пеной усталости у мягких губ…»
С розовой пеной усталости у мягких губЯростно волны зеленые роет бык,Фыркает, гребли не любит – женолюб,Ноша хребту непривычна, и труд велик.Изредка выскочит дельфина колесоДа повстречается морской колючий еж,Нежные руки Европы – берите всё,Где ты для выи желанней ярмо найдешь.Горько внимает Европа могучий плеск,Тучное море кругом закипает в ключ,Видно, страшит ее вод маслянистый блеск,И соскользнуть бы хотелось с шершавых круч.О, сколько раз ей милее уключин скрип,Лоном широкая палуба, гурт овецИ за высокой кормою мельканье рыб —С нею безвесельный дальше плывет гребец.
1922
«Холодок щекочет темя…»
Холодок щекочет темяИ нельзя признаться вдруг,И меня срезает время,Как скосило твой каблук.Жизнь себя перемогает,Понемногу тает звук,Всё чего-то не хватает,Что-то вспомнить недосуг.А ведь раньше лучше было,И пожалуй, не сравнишь,Как ты прежде шелестила,Кровь, как нынче шелестишь.Видно, даром не проходитШевеленье этих губ,И вершина колобродит,Обреченная на сруб.
1922
«Как растет хлебов опара…»
Как растет хлебов опара,Поначалу хороша,И беснуется от жаруДомовитая душа, —Словно хлебные СофииС херувимского столаКруглым жаром налитыеПоднимают купола.Чтобы силой, или ласкойЧудный выманить припек,Время – царственный подпасок —Ловит слово-колобок.И свое находит местоЧерствый пасынок веков,Усыхающий довесокПрежде вынутых хлебов.