Чтение онлайн

– Лукьянов...- Она собралась рассказать суть дела, но он прервал ее:

– Я знаю. И вы за него просите?..

Она была неопытна в подобных делах и сказала то, чего говорить не следует:

– Не я одна. Еще ряд товарищей...

Это ему не понравилось.

– А вы там не фигурировали разве?.. Ладно, поговорю с замом,- и повесил трубку не прощаясь. Можно было на него обидеться, но Ирина Сергеевна не сделала этого: со многим уже здесь свыклась.

– Обещал поговорить,- сказала она, кладя трубку.

– С кем?- нетерпеливо спросила Анна Романовна.

– Со своим замом.

– Это хорошо,- сказал Иван Герасимыч.- Когда хотят отказать, говорят, что участковому позвонят... Или кому там - гаишному инспектору...

Анна Романовна, кажется, тоже поверила в счастливую звезду, слегка успокоилась, но благодарить Ирину Сергеевну не стала - только сказала:

– Вот что значит молодость. Ты его в этом лагере пять минут смотрела?

– И полчаса потом с отцом разговаривала.

– А я б год лечила и только виновата осталась.- У нее были, видимо, какие-то свежие впечатления на этот счет.- Молодежь: с ней ухо востро держать надо...- уже и пошутила она.- И в каталажку упечет и оттуда вытащит...

Это никак не походило на благодарность, и Иван Герасимыч, более всего на свете любивший в людях справедливость и объективность, заступился за бывшую ученицу:

– Тут не в молодости дело. Она и в сорок и в пятьдесят будет такая, и вы, Анна Романовна, какой были, такой и останетесь. У каждого свой потолок выше головы, говорят, не прыгнешь... Есть такая штука - ум да талант, не слыхали?.. Вам они - как бельмо на глазу: ничего нету хуже, а люди их все-таки чествуют. Потому как в конце концов полезными оказываются. Хотя богатства ими не наживешь и немного в жизни заработаешь...- и высказав то, чего никогда бы не сказал наедине с Ириной Сергеевной, Иван Герасимыч встал и пошел к себе, а Ирина Сергеевна осталась сидеть, придавленная в равной мере и пристрастной неприязнью Анны Романовны, и не вполне заслуженной ею похвалой хирурга...

На следующий день у нее было неприятное объяснение с Иваном Александровичем. Он позвал ее после утренней пятиминутки.

– Что ты не в свои дела лезешь?! Это тебя разве касается?!.- Он не объяснял, что имеет в виду, но она без того это знала.

– Конечно касается, Иван Александрович,- и села без приглашения: не было времени чиниться.- Из-за меня весь сыр-бор загорелся.

– Это ты так считаешь!- запальчиво возразил он, нисколько этим не вразумленный.- Если бы только из-за тебя, я стал бы, по-твоему, с этим мараться?.. Ты могла прийти ко мне - спросить хоть для начала?.. Они же под меня роют - ты этого не знала?

– Иван хочет главным врачом стать?

– Не он, а Анну Романовну на это место прочат. Хочешь, чтобы эта парочка здесь всем заправляла?.. Я ж тебе говорил - здесь власть меняется. Смутное время идет... Они уже и пасквиль сочинили - на меня и на тебя заодно, кстати.

– Откуда ты знаешь?- Она все не верила - или, точнее, не хотела ему верить.

Он поглядел на нее предвзято.

– Земля слухами полнится!.. Не ожидал я, что ты так меня подведешь. Замначальника милиции уже звонил: что это у вас там в больнице делается?.. Что ты ему сказала? От себя звонила или от кого?

Он знал ответ и хотел только услышать от нее подтверждение.

– Сказала, что не одна прошу,- признала она.

– Ну вот! Группа товарищей!..- и развел руками.- Умная женщина, вроде. Кто со мной после этого считаться будет? Когда я у себя фракции допускаю?.. Кому нужно вообще лишний шум поднимать? А ему давно пора по рукам дать! Без конца левый товар гоняет и вообще черт знает чем занимается!

Ей и без того все было ясно.

– А что про меня написали?

– Что у меня с тобой внебрачные отношения и что я из-за них другим стал - на старости рехнулся! В райком анонимка пришла!..- и глянул в высшей степени выразительно.

Опять эти внебрачные отношения... Она вдруг сразу от всего устала:

– Знаешь что, Иван?.. Давай лучше разойдемся. На время хотя бы. Не могу больше. Мне уже казаться начинает, что вокруг меня петля сужается и на шее затянуться хочет. Я тебя люблю конечно, но еще больше люблю свою профессию, а тут, если так дальше пойдет, работать станет невозможно. Я уже не о детях, а обо всей этой ерунде думаю. Кто что сказал и как посмотрел в мою сторону...

Пирогов поглядел сумрачно и не стал с ней спорить. Он не сказал ей, что накануне его остановил во дворе не кто иной, как сам Зайцев, и, после обязательных по партийному этикету ненужных слов и вводных предложений, дежурно и почему-то брезгливо улыбаясь, посоветовал, ввиду его предполагаемого отъезда, прекратить, хотя бы на время, отношения с Ириной Сергеевной:

– Зачем вы так подставляетесь, Иван Александрович?.. Хочется, конечно, я понимаю, но не в такой же мере и не с такими служебными последствиями...

На этот раз их разрыв был почти официален, санкционирован сверху и потому окончателен.

28

В конце апреля Ирина Сергеевна переехала в больницу.

Квартира вышла однокомнатная, второе помещение отдали-таки Анфисе лишьзабили наглухо дверь, из-за которой теперь в дневное время, а иногда и в вечернее слышалась дробь пишущей машинки. Но Ирине Сергеевне и не нужно было второй комнаты: дело было не в просторности жилья, а его местонахождении. Жить в больнице никому раем не покажется: нужно постоянно отвечать на просьбы медсестер и вмешиваться в лечебный процесс, ничего взамен не получая. Трудно себе представить, сколько вопросов возникает в ходе лечения каждого тяжелобольного: как его уложить или переложить, как напоить и накормить, если он отказывается есть или поперхивается, как поправить или укрепить гипс, как успокоить малыша, от которого отошла мать, три ночи подряд с ним ночевавшая, как разобраться в одышке, болях, припадках с потерей сознания, и прочая, и прочая - и по каждому такому непредвиденному случаю медсестры повадились ходить за Ириной Сергеевной, не имевшей воли и желания отказать и воспротивиться дерзкому посягательству на ее права и само трудовое законодательство. Врачи, дежурившие в больнице, сделав обход и поторчав для приличия в отделениях, шли домой, откуда их вызывали в случае поступления новых больных или утяжеления старых. Пирогов хоть и ворчал, но смотрел на такие дежурства на дому по телефону сквозь пальцы: врачи жили по соседству и являлись при вызове незамедлительно, и потом, такая удобная для всех практика была в Петровском узаконена временем и освящена провинциальной традицией: новые врачи, приезжавшие на работу, едва ли не сразу спрашивали, разрешает ли главный врач отлучаться во время суточного дежурства. Но если они и оставались в больнице, сестры все равно привыкли уже стучаться в другие двери. Ирина Сергеевна не умела отказывать, и это и было конечной и главной ее бедою и несчастьем - она стала даровой ломовой лошадью, безотказным сборщиком и починщиком постоянно ломающегося больничного конвейера. Ее уважали за это - но каким-то особым, ни к чему не обязывающим и как бы отраженным чувством: иным, например, чем почет, которым окружают лиц, занимающих вполне определенное служебное положение. То, что она делала помимо работы, как-то сразу посчитали само собой разумеющимся и естественным - более того, если она не успевала чего-то или промахивалась, то на нее смотрели с упреком и осуждением, хотя она вовсе не обязана была проявлять усердие. Сам Иван Александрович грешил тем же и на утренних пятиминутках корил ее наравне с дежурными врачами, которые отговаривались тем, что их не было в отделении в момент происшествия, что они были на подъезде или подходе к больнице - в то время как Ирина Сергеевна имела перед всеми преимущество постоянно находиться в гуще событий: у нас всегда виноват не отсутствующий, а работающий...

Иван Александрович еще потому так вел себя, что начал уже понимать, что ему с самого начала не следовало связываться с Ириной Сергеевной; он заподозрил это в аэропорту, но потом забыл или оставил без внимания. Его, правда, по-прежнему тянуло к ней, и он пытался навестить ее в больничном жилище, отметиться в ее новых владениях (это было в свое время скрытой, но ни для кого не тайной пружиной его решения), но она всякий раз выпроваживала его и отказывалась ехать с ним на дачу, где, как он говорил, вовсю распустились листья и зазеленели березы, которые, когда она была там в последний раз, только белели и чернели в окружении высоких елок. Она между тем тоже решила, что ей не след дружить с главным врачом, который чернит ее - не любовной связью, а чем-то иным, более марким и несмываемым. Таковы были теперь чувства обоих, но страсти, как говорят диалектики, никогда не стоят на месте, а постоянно стремятся к своей противоположности...

В больнице готовились к пятидесятилетию Пирогова. Предстоял новый праздник, а она начала уже их побаиваться. Юбилей руководителя - дело нешуточное и представляет собой спектакль с привлечением начальства, где и мелкая сошка не ограничивается ролью зрителя, а принимает прямое и посильное участие - пусть в качестве статистов, но рядом с солистами, поющими свои арии. Начали со сбора пожертвований на подарок. Обычно всем, что было связано со взиманием и расходованием денег, ведала Анна Романовна: ей было приятно держать в руках и пересчитывать и не принадлежащие ей купюры; из нее, в иных обстоятельствах, вышел бы дельный банковский работник. Теперь это было, конечно, невозможно. Ивана хотя перестали таскать по следствиям, но вконец тоже не обелили, а как бы подвесили, забыв на время в житейской сутолоке. Он притих в ожидании своей судьбы, а с ним смолкла и замкнулась в себе и Анна Романовна: она ходила по больнице, разговаривала с людьми, вела прием, но все - как бы мимо и вскользь, ни на чем не задерживаясь и словно отсутствуя душой и телом. Вместо нее за дело взялась Раиса Петровна - не потому, что тоже любила звон монет, а потому, что была в больнице палочкой-выручалочкой, берущейся за то, от чего отказывались другие: в каждой труппе есть такой актер или актриса, хватающиеся за все, что им предложат, одинаково плохо играющие случайно подвернувшиеся роли и не имеющие ни своего амплуа, ни даже - игрового почерка и рисунка...

– Будешь платить?- с особого рода дружелюбной, грубоватой и проникновенной интонацией обратилась она к Ирине Сергеевне и отозвалась об Иване Александровиче с неожиданной и неуместной в ее устах фамильярностью:-На подарок нашему пузанчику?

– Буду, конечно. По скольку собираете?..- Ирина Сергеевна, не дожидаясь ответа, полезла в сумку.

– Кто пятерку дает, кто трешку. Меньше не беру, а больше пока не предлагали... Хотя на твоем месте я бы вообще ничего не давала.

– Почему?- не поняла она.