Чтение онлайн

Чарльз понял, сделал рукой широкий жест, словно вся земля принадлежала ему.

— Америка, — ответил он.

Пеппа посмотрела вдаль, на горизонт, где догорала солнечная колесница, и проговорила:

— Вот оно что. А мой край зовется Сицилия.

Махнув рукой, она пошла к реке. Американец с минуту глядел ей вслед помутневшими глазами, потом поднялся и на кривых ногах потопал за ней.

— Чарльз? — окликнул его Гарри.

— Эй, влюбленный Орланд, смотри не заблудись! — загоготали мы.

Пеппа подошла к обрывистому берегу и словно растворилась в воздухе. Чарльз какое-то мгновение пребывал в нерешительности, затем, раскинув руки, спрыгнул вниз. Мы же продолжали нашу трапезу, пока Чернявый не спросил:

— А на что нам глаза-то дадены?

Мы вскочили как подброшенные и с гиканьем понеслись к реке. Только Гарри, Обжора и Карлик остались сидеть.

Осторожно, цепляясь за кустарник, мы спустились по крутизне на песчаный берег. Чернявый огляделся: ни Пеппы, ни Чарльза не было видно. Куда они могли подеваться?

— В камышах, наверно! — догадался мой хитрый братец.

Направо от нас стеной возвышались заросли камыша, и такие густые, что там целое войско могло спрятаться.

— Да разве в такой чаще чего углядишь? — усомнился я.

— А что, если тихонько обойти эти заросли? — предложил Тури.

Овраг переходил в низкий речной берег, сплошь покрытый волосатыми спутанными водорослями. А сразу за камышом начинался пологий подъем, усеянный мелкой галькой.

— Туда! — шепнул Агриппино.

— Вон они!

Мы замерли, глядя на них. Куколка шла впереди, виляя бедрами, за ней, переваливаясь и увязая в камушках, плелся Чарльз.

— Эй, гёрл, — то и дело окликал он ее гнусавым голосом.

— Тихо, не шевелиться, — приказал Тури и сам уселся на песок.

Пеппа и Чарльз, видно, только что вышли из камыша: верхушки еще слегка покачивались. Пеппа замедлила шаг.

— Так, останавливается, — догадался Агриппино.

Она села, оправила платье.

— Ну, что вам? — спросила Пеппа и бросила в воду лимон.

— Икскьюз ми, можно сесть? — пробормотал, подходя, Чарльз и тяжело плюхнулся рядом с ней.

Куколка взглянула на него и затараторила как сорока.

— Сукина дочь! — выругался Тури.

— Я, право, не знаю, что вам от меня нужно. Вы приехали издалека, а здесь все не так, как у вас, даже фонарей нет на улицах.

— Люди везде одинаковы, — отвечал американец.

— Мы ведь нищие, поглядите, в каком я платье хожу.

Но плутовка показывала ему не заштопанное свое платье, а гладкое, округлое плечо. А Чарльз только и твердил: «Гёрл, гёрл», придвигаясь к ней все ближе. И Куколка, похоже, совсем не возражала.

— Ваша Америка — далекая, чужая страна, куда нам до нее! К тому же ты небось католик, а я сарацинка.

Чарльз, не находя слов, вздыхал, пыхтел, простирал руки к небу, и в конце концов ему удалось выразить свои мысли почти толково:

— Ноу, гёрл, все люди одинаковы, я их много повидать. И зачем вам фонари, когда ты есть.

Пеппа визгливо засмеялась, обнажая белоснежные зубы, — ведьма, да и только!

— Вы, мужчины, хитрые. Наговорите сперва, а потом уходите на войну — и поминай как звали.

А сама как бы ненароком выставила грудь и потерлась ею о плечо Чарльза.

— Ну что, вспугнем голубков, а? — сказал Нахалюга.

— Не вздумай! — в один голос воскликнули мы с Тури. — Поглядим, что будет дальше с безумным Орландом и шлюхой Анжеликой.

Пеппа так и не закрывала рта — соловьем заливалась над водой, словно окаменевшей под палящим солнцем.

— Возвращайся домой, солдатик. А то вы летаете по миру, как птицы, и нигде не свиваете гнезда.

— Я солдат, йес, но я хочет быть с тобой. Ты мне нравиться, понимай?

Они хорошо понимали друг друга. Она замотала головой и склонилась к нему, так что длинные распущенные волосы коснулись его лица. Потом вдруг скинула башмаки, и они упали в воду.

— Оставь меня, солдатик! Я простая деревенская девушка, а не какая-нибудь там принцесса… Скоро апельсины созреют, да есть их некому — хоть в землю зарывай. Вот приезжай попозже, в феврале, тогда угощу тебя апельсинами.

— Ноу, я оставайсь с тобой, голубка.

Чернявый уткнулся мордой мне в спину и раздувал щеки, будто пастух, играющий на рожке.

— Ты чего? — удивился я.

— Ой, умру, вот смеху-то! Голубка! Пиджин — помнишь, как мы изжарили того пиджина? Может, и этих голубков пощиплем?

— Заткнись, дурак! — сказал ему Нахалюга, которому очень нравился этот кукольный театр.

Пеппа опустила босую ногу в воду и стала болтать ею, поднимая волны; Чарльз тут же подполз поближе к этой сучке.

— Нет, солдатик, ничего у нас с тобой быть не может. Мы с тобой на разных берегах, а между нами река. Возвращайся-ка лучше к себе в Америку.

Ее нежный голосок, сливавшийся с журчанием воды, завораживал нас; Чернявый и тот перестал смеяться. Тури хотел было что-то сказать, но лишь разевал рот, как рыба.

— Тсс! — Нахалюга поднес палец к губам.

Мы услыхали (а может, это нам только почудилось?) тихий, жалобный напев, заставивший все вокруг: и пшеничные поля, разбросанные по склонам, и нещадное солнце над ними, и сухие травы, и звонкие воды реки — замереть в неподвижности. Вслушиваясь, мы затаили дыхание и вдруг поняли, что это поет Пеппа. Но вскоре песня оборвалась, вернее, растворилась в речном журчанье. Раздался веселый смех; Куколка вытянулась навзничь на берегу, разметав волосы и по-прежнему болтая ногами в воде.

— Ничего не поделаешь, солдатик. Вот я ненадолго задержала речку — и смотри, она опять бежит куда-то, бежит еще быстрее. Так и мы с тобой: встретились на минутку и пойдем каждый своей дорогой.

Вот чертовка, говорит о речке, а сама не забывает выставлять напоказ свои крутые бедра и груди и черные как смоль волосы.

Чернявый захохотал и, прежде чем мы успели ему помешать, метнул в воду камень. Но Пеппа этого не заметила. Я хотел было сказать: «Стой, болван, ведь самое интересное начинается!» Меня, однако, опередил второй камень, пущенный моим братом и плюхнувшийся в реку с таким шумом, будто громадная рыбина махнула хвостом.