Каменный город
Шрифт:
— Не знаю... Справлюсь... — смешавшись, ответила девушка.
— Вот и отлично, — кивнул ободряюще Бурцев. — А мы поспешим на планерку, люди, наверно, ждут... Бери, Муся, под руку Эстезию Петровну.
Они пошли, переговариваясь через голову Вечесловой.
— Говорят, ты все время здесь торчишь, — сказал Бурцев. — Ты что — снова в «печенеги» записался?
— Я борьбею план! — засмеялся Сагатов. — Помнишь Уорнера?
Бурцев помнил... Юношеский жарок, овевающий наморщенный лоб; воспаленные бессонницей глаза; перемазанные фрезолом руки со следами свежих царапин; и напряженное сердце, — будто хрупкие юношеские плечи уперлись во всю неподатливую громаду завода, уперлись с единственной нетерпеливой мыслью — сдвинуть наконец завод с мертвой точки, чтобы пошли и пошли, соскакивая непрерывной вереницей с конвейера, тракторы, эти «снаряды, взрывающие капитализм...».
Шел тысяча девятьсот тридцатый год...
Над Западом бушевал кризис. Как черная, ядовитая туча, надвигался он на капиталистическую экономику, пожирая все на своем пути. И в центре циклона оказались Соединенные Штаты — наиболее развитая, наиболее монополизированная индустриальная цитадель капитализма. Шла и шла черная ядовитая туча, гася мартены, остужая домны, выкуривая людей из шахт и рудников; гоня перед собой, как ворох опавших листьев, толпы безработных; впитывая в себя дым пшеницы, сжигаемой в паровозных топках...
Становилось особым шиком — идти с работы в замасленном комбинезоне. «У меня еще есть работа!» — безмолвно хвастались друг перед другом люди, залезая грязными в переполненный автобус или вагон подземки.
А туча шла и шла. Заползала в щели фондовых бирж, закручивая вихрем пепел обесцененных акций, — и с криком отчаяния бросались из окон вниз головой разорившиеся биржевые маклеры...
Сокращал производство Форд. В несколько дней он уволил 30 тысяч рабочих. Сокращал производство Мак-Кормик — основной поставщик тракторов. Кому нужны тракторы, когда в горле першит от дыма пшеницы?..
Мир был недавно переделен. Новые рынки лихорадочно забиты. И обожравшееся тело монополистического капитала изрыгнуло черную тучу кризиса, от ядовитого дыхания которой гнили на складах товары, не находящие сбыта.
И именно тогда Форд — один из трезвых дельцов — поднял голос, обосновывая свою торговлю с Советами. В интервью, данном 17 июня 1930 года органу торговой палаты «Нейшенс бизнес», Генри Форд заявил:
«Россия начинает строить. С моей точки зрения, не представляет разницы, на какую теорию опирается реальная работа, поскольку в будущем решать будут факты...
...Только одержимые глупой жадностью, причем здесь больше глупости, чем жадности, могут думать, что мир всегда будет зависеть от нас и смотреть на наш народ, как на вечные фабричные руки всех народов. Нет! Народы сделают так, как делает Россия... Они идут к тому, чтобы в отношении промышленности идти в ногу с веком...»
Да, Россия начинала строить. Россия торговала. Россия закупала новейшее оборудование, чтобы наверстать огромное отставание в промышленном развитии. Молодая Советская республика стремилась идти в ногу с промышленным веком...
Шел тысяча девятьсот тридцатый год. Начинался великий реконструктивный период. Первая пятилетка определяла пульс страны. И первенцем пятилетки был Сталинградский тракторный завод.
На берегу Волги, над бывшими бахчами Мокрой Мечетки, летела пыль... Катились бесчисленные подводы; махали лопатами грабари; монтажники ставили тяжелые колонны; такелажники подтягивали лебедками оборудование, поставленное на железные листы. Днем и ночью шла работа невиданного размаха и невиданных доселе темпов.
В скрипучих, набитых битком общих вагонах, в красных, видавших виды теплушках ехали и ехали на стройку люди. Часто разутые, раздетые, изнуренные недоеданием, неграмотные, — ехали люди строить самое передовое в мире предприятие. Строить социализм! Семь тысяч своих членов послал на стройку комсомол... Среди семитысячников был и парень из далекого Ташкента — Муслим Сагатов, получивший в бараке № 873 койку рядом с фабзайчонком Димкой Бурцевым.
Мелькали в этой многоязыкой, разношерстной, шумной сутолоке людей и широкие макинтоши американских специалистов. Разные дороги привели их к Волге. Одних пригнал ветер кризиса. Другие, коммунисты или «уобли», члены уже разваливающейся организации «Индустриальные рабочие мира», ехали с искренним желанием помочь первому в мире рабочему государству. Одним из таких был Ральф Уорнер — инструктор зуборезного дела, ставший позже старшим мастером пролета зуборезов и навсегда оставшийся в Советской России.
Летел из заволжских степей горячий ветер. Летела пыль, скрипела на зубах. И лишь в огромных цехах, в которых шумела «сорокодневка» установки оборудования, стояла влажная прохлада, пахнущая свежей краской. Вокруг каждого нового станка собиралась толпа молодых парней и девчат, многие из которых впервые увидели поезд, когда ехали на стройку. Американцев поражал энтузиазм этой молодежи. Они восхищались её любознательностью. Но вскоре любознательность начинала обнаруживать поразительное техническое невежество.
Сложный импортный станок имел движение каретки в две стороны и управлялся двумя ручками. Повернешь одну — каретка идет влево, повернешь другую — вправо. И вот любознательные умы начинали соображать — куда же пойдет каретка, если обе ручки повернуть разом. Станок ломался. Американцы хватались за головы...
В пролете зуборезов неторопливо расхаживал приземистый, неимоверно толстый Ральф Уорнер. Когда он, засунув руки в карманы помятого комбинезона, обращался через переводчицу к своим ученикам, широкое лицо его с рыжеватыми бровками расплывалось в улыбке. Медлительно и пунктуально он объяснял пока самые элементарные вещи: как закрепить заготовку, как пустить станок, как направлять струю фрезола...
Особенно с ним подружились Димка и Сагатов. По вечерам все трое шли купаться на Волгу. Уорнер садился на опрокинутую лодку и вынимал из кармана окарину. И летели над русской рекой незамысловатые мелодии техасских прерий. Иногда он запевал хрипловатым баритоном. Чаще других исполнялась разбитная ковбойская песенка «На чисхолмской тропе».
На чисхолмской тропе, эх, хватил я беды!.. Стань ковбоем, малыш, — и хлебнешь ее ты. Но не вечно ж быков мне шальных погонять, В мексиканском седле кверху задом торчать... В мексиканском седле кверху задом торчать... Тай-ой оппи, оппи-йа, оппи-йа, Тай-ой оппи, оппи-йа,Димка и Муслим подтягивали горловой припев. Песня им нравилась...
Лето вступало в разгар... И вот в жаркий солнечный день 17 июня 1930 года, под гром духового оркестра и крики тысячной толпы, с конвейера сошел первый трактор типа «Интернационал 15/30» с маркой «СТЗ»...
Завод, построенный в рекордно короткий срок — одиннадцать месяцев, — был пущен. Был пущен, но не пошел... Проходили дни, а второго трактора все не было.
И снова — в который раз — завопила буржуазная пресса, предвещая крах Советов. Даже дружески настроенные к СССР иностранцы говорили: «Вы построили громаднейший завод, какого нет в Америке. Но сами вы его не пустите. Ищите в Америке людей, которые пустят ваш завод».