Чтение онлайн

— Округленно!.. — воскликнул он. — Тебя ишак лягнул, э?

Не ожидавший подвоха, Ильяс не сразу понял, в чем дело. Затем медленно улыбнулся и спрятал линейку.

— Ничего, Ильюша, — сказал Бурцев, видя его смущение. — Меня однажды заставили перемножить три на четыре.

Вечером в комнате Эстезии Петровны было дымно. На тахте были разбросаны листки записей, вынутых из объемистой папки. Эстезия Петровна, доставая очередной лист, вспоминала обстоятельства, при которых была сделана та или иная заметка. Бурцев расхаживал по комнате и курил. Теперь ему казалось смешным волнение, с которым он принимал завод. События, люди, характеры — все становилось ясней и обыденней. Наиболее четко вырисовывался характер Гармашева. Его же собственные, иногда брошенные на ходу замечания, приказы, разносы безжалостно обнажали его судорожные старания удержаться на грани, не сорваться, сбалансировать. Какой-либо осмысленной, целенаправленной линии в руководстве у него не было. Чинил тришкин кафтан — там отрезал, здесь подлатал. В конечном счете благополучие завода оказывалось сильно раздутым.

Нет, так продолжаться не может! Нельзя работать без перспективы...

— Нельзя... Нельзя без перспективы... — бормотал Бурцев, расхаживая.

— В таких случаях моя дальняя родственница Наталья Филимоновна говаривала: были бы деньги — перспективы сами придут, — иронически заметила Эстезия Петровна.

Бурцев рассеянно улыбнулся и остановился против нее.

— Надо ломать эту петрушку... — задумчиво произнес он.

— Да?.. Есть золотое правило: легче на поворотах... Не забывайте, что его все же любили. Был, знаете, у него такой кнутик — пре-ми-и... — раздельно сказала Эстезия Петровна, имея в виду Гармашева. — Всюду и везде — премии!.. Словом: сезам, откройся!..

— Но это же шут знает что! — сказал Бурцев. — Я за материальную заинтересованность, за то, чтобы все мы, дай нам бог здоровья, жили в достатке. Уж кто-кто, а мы заслужили этого... Но если всем будут заправлять одни деньги, чем мы будем отличаться от слуг желтого дьявола? Нет, так мы коммунизма не построим! При таком подходе к людям даже бессребреники собьются со всякого толка. Возьмите Кахно... Я верю, что он ничего не имеет со своих операций, но это же не метод работы!

— Кахно — славный человек, — с доброй улыбкой произнесла Эстезия Петровна. — И жена у него чудесная. Работает в ателье мод, помогает мне иногда шить... И вы правы, Кахно ничего не присваивает. Даже запретил жене шить на дому, упирая на то, что «эх, шарабан мой, американка» не довезет до добра... Я знаю их жизнь...

— Вот видите! — сказал Бурцев, отходя. — А с нашего благословения ходит в пиратах! Не-е-ет, надо думать и перестраиваться... Весь вопрос — с чего начать?..

— С чая... — сохраняя серьезность, ответила Эстезия Петровна. — Мне кажется — законы об охране труда еще не отменены?

— Сдаюсь! — засмеялся Бурцев. — И прошу прощенья...

— Пока я займусь на кухне, приберите, пожалуйста, бумаги, — сказала Эстезия Петровна и вышла, шаркая шлепанцами.

Бурцев завязал тесемки папки и подошел к тумбочке, полки которой были тесно заставлены патефонными пластинками в бумажных конвертах. Одну из полок занимала небольшая стопка книг — преимущественно стихов: Багрицкий, Блок, Хафиз, Навои... Бурцев вытащил томик Саади и, раскрыв наугад, прочел отчеркнутые строки:

— Как по-современному это звучит! — обернулся он к вошедшей Эстезии Петровне и повторил стихи.

— А-а... Саади... — кивнула Вечеслова. — Прочтите про ветер Шираза. Если вы чувствуете поэзию, вы уловите здесь этот ветер, от которого смуглеют розы.

— Когда-то чувствовал, — сказал несколько задетый Бурцев. — Писал даже...

— Да?.. — в карих глазах Эстезии Петровны сверкнули изумленно-веселые чертики. — О чем же? О шестеренках?..

— Почти... — улыбнулся Бурцев. Теперь он не обиделся. В самом деле, директор — и... стихи! Для стороннего человека это должно казаться несолидным. Хотя — почему бы, собственно?

— Быть может, прочтете? — допытывалась Эстезия Петровна.

— Как-нибудь в другой раз... — сказал Бурцев, уже стыдясь своего бахвальства. Он отвернулся и взял с рабочего столика другую, раскрытую на середине, книгу. Это был роман Ремарка «Время жить и время умирать». Бурцев еще не читал его.

— Интересно? — спросил он, обернувшись к Эстезии Петровне, сидевшей на тахте.

Закинув ногу на ногу, она облокотилась о колено, медленно закурила.

— Люди без прошлого... — сказала она, глядя перед собой. — Понимаете?.. А из таких, когда в душе нет святынь — больших, пережитых со всеми, и своих, пусть маленьких, но милых, помогающих жить и не извериться, — из таких выходят или убийцы, или безвольные тряпки, предающие и самих себя, и других... Люди без прошлого, без святынь... Им время умирать, но они живут... Страшно, что их много... — Ее грудной голос звучал задумчиво и напряженно.

Бурцев взглянул на книгу, положил ее на место и молча закурил.

И был еще один такой вечер...

И еще один...

Догадки и выводы, к которым Бурцев приходил вечером, он проверял днем на заводе. Он все более уверенно чувствовал себя на новом месте и все более убеждался, что Эстезия Петровна — неоценимый помощник для него. До тонкостей знала она многое и многих. Иногда его забавляли ее острые, порой даже несколько циничные, но меткие суждения.

Как-то, ставя последнюю точку над «и», она заметила о Гармашеве:

— Он — как утюг. На него сверху давят — он гладит.

О Таланове она обронила:

— Маринованный интеграл. В производственном соусе — нужен, отдельно есть нельзя.

Через неделю было закончено знакомство с «княжением Гармашева».

— Вот и конец нашим бдениям, — сказал Бурцев, едва удерживаясь, чтобы не потянуться облегченно. — Большущее вам спасибо...

Эстезия Петровна кивнула с усталой улыбкой.

— Дымно... — заметил Бурцев. — Поднять вам шторы?

— Свет надо потушить, мошкара налетит, — лениво ответила Эстезия Петровна. Поджав босые ноги, она сидела в своей обычной позе, втиснувшись в уголок тахты.

Бурцев потушил свет и поднял шторы. Остановился в нерешительности. Эстезия Петровна молчала.

— Вам хочется спать? — глухо прозвучал в наступившей темноте ее грудной голос.

— Нет... — полувопросительно ответил Бурцев.

— Посидите... — сказала она. Глаза начали привыкать к темноте, и Бурцев видел, что она смотрит на него.

Придвинув стул, он поставил на него пепельницу и сел в другом углу тахты. Закурили. От света спички зрачки Эстезии Петровны сузились, глаза налились янтарной влагой.

За окном светится ночь... Синяя азиатская ночь, с жаркой тишиной, с неслышным ветром... Как светящийся циферблат часов, медленно кружится звездное небо... Время идет и не идет — тянется... Наступает минута откровенности... И в синей полумгле комнаты негромко звучат два голоса. Разматываются клубки рассказов... Разматываются, убегают в прошлое... Изредка в темноте вспыхивают и гаснут огоньки сигарет... Светится синяя ночь... И не нужно огня, когда наступила минута откровенности. Когда хочешь перед другим размотать клубок своей жизни... Негромко, вполголоса...