Чтение онлайн

Артамкин ушел в свое помещение при кладовой, через которую идет ход в склад, где хранятся госпитальные ценности: лекарства, гипс, бинты, спирт.

Хотя (или потому что) под командой у него только санитары, шоферы, истопники и няни или такие, вроде меня, сестры военного времени - не считая, конечно, бидонов со спиртом, придающих ему известный вес, - с нами он разговаривает, как будто ведет со шпагой в руке штурмовую колонну на приступ вражеского бастиона. Настоящие офицеры-фронтовики выглядят рядом с ним плохо переодетыми штатскими.

Я возвращаюсь по двору нашего госпиталя с пустыми ведрами, когда он появляется снова и кричит мне вслед непреклонно-штурмовым голосом:

– Тверская! Никуда не поедешь! Отставить. Евсеева поедет. Все.

Немного погодя меня вызывает к себе главврач Николай Николаич.

– Сейчас машину мы посылаем в Хотуново, так не могли бы вы туда съездить?

– Сопровождать? А мне Артамкин сказал, что Евсеева поедет.

– Поедет, это ничего не значит. И вы тоже съездите, я прошу вас, найдете там сестру Португалову, она в курсе дела. Что-то там у них с одним неопознанным, она вам все скажет... У вас дети есть? В том смысле, что на фронте?

– Были. Трое.

– Ясно, но вы повидайтесь там с Португаловой. Там есть какой-то, фамилия, возможно, похожа на вашу. Может быть, родич какой-нибудь окажется.

– Родичей у меня никого нет. А у детей не моя фамилия. У нас разные фамилии. Они все Вереницыны, не Тверские.

– Ах, так? Ну, значит, что-нибудь не то. Но я обещал, что вы заедете, да тут машина как раз. Да, правду сказать, вы сами знаете - в Хотунове-то радостного мало найдешь.

– Да, радостного мало. Хорошо, я поеду.

– Португалова - сестра, старшая, вы, значит, к ней. Запомнили фамилию?

– Странная такая, ее легко запомнить.

– Отлично. Вы обедали?

– Давно. Уже позабыли.

– Позабыли?..
– Он удивился, потом улыбнулся.
– Ах, да, да... верно... И скажите Артамкину, что я приказал вас отправить на санитарной машине. Обязательно!

Я выхожу снова во двор, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Артамкин выносится за ворота на новенькой санитарной машине - куда-нибудь в город по своим делам, по учреждениям.

– Видала фрукта?
– в каком-то злобном восхищении Евсеева разводит руками.
– Видала такого?.. Начальник на третьем этаже еще только задумал нам дать санитарную, а этот тут во дворе своим крысячим носом уже учуял! Иди догони... Попремся теперь в пикапе.

– Перемерзнем, как собаки!

Старый санитар Краюхин пинком открывает дверь с тугой пружиной и, придерживая ее ногой, протискивается с носилками на крыльцо.

Осторожно, ступая боком, спускается по промерзшим потрескивающим ступенькам крыльца. Молодая неопытная санитарка Надя идет сзади и по его знаку неловко, чуть запоздав опустить свою сторону, ставит носилки на землю.

На носилках - раненый, туго укутанный до подбородка в одеяло. Поверх бинтов на голову нахлобучена ушанка.

– А машина где?

– Укатил. По своим делам. И почему таких вот на фронт не отправляют?

– А не дай бог.
– Краюхин достает металлическую коробочку от английского шоколада НЗ, защипывает махорки, насыпает в бумажный желобок и начинает сворачивать козью ножку.
– На фронт!.. Подобных, наоборот, лучше держать где подальше. От них и тут нехорошо.

Мы одобрительно хмыкаем. Краюхин такое и в глаза кому хочешь скажет. Он что-то вроде старейшины госпиталя.

Попал сюда с фронта с тяжелейшими ранениями, после операции в полевых условиях, "в общих чертах тут его восстановили", как он выражается, тут он и остался по своей воле.

Евсеева пошла через двор в гараж, поругаться, чтоб скорей давали машину, а мы остались у носилок.

Раненый лежит, не обращая на нас внимания, и широко открытыми светлыми глазами удивленно, не отрываясь, смотрит в небо, радуется, наверное, после низких потолков в разных палатах глянуть в это высокое просторное небо.

– Вот ты новый человек, - попыхивая цигаркой, Краюхин говорит Наде. Правильно я говорю?

– Это правильно, - с уважительной готовностью она кивает.

– Значит, правильно... В таком случае ты посмотри на меня... Ну, чего не поняла? На внешность моего лица. Посмотрела? Определи, сколько мне лет. По возрасту? Ну?..

– Вы пожилые...

– Знаю, не молодые. Ты года определи, сколько дашь?

– Может, вам даже пятьдесят, или кажется только?

– Э-э, кажется!.. Не можешь ты ничего определить!
– он недовольно отмахивается от нее и отворачивается.

Новенькая виновато моргает, косится на меня, не зная, как лучше отвечать. Я-то знаю как и говорю:

– Ты ему отвечай по правде, чего ты теряешься? Ну, сколько ему на вид? За шестьдесят далеко, а то и под семьдесят?
– это уж я ему немножко льщу. Как тебе видится, так и говори.

– Вот. Она-то понимает, - со своей насмешливой гордостью Краюхин приосанивается, делает паузу.
– А между прочим, по годам мне, чтоб ты знала, знаешь сколько? Сорок четыре. И когда ты что глазами видишь, имей привычку отвечай смело и ничего не бойся... Это у нас весь род такой. Поняла? Семейственность наша. На изумление жилистый и выносливый род. Но старообразный на лицо. Отец, дядья, все даже смолоду как дубленые и мореные, вообще морщинистые. Это при обыкновенной жизни. Ясно? А при моей?.. Поставь сегодняшний день меня, такого, как я есть, и рядом поставь моего родного пожилого папашу. И что?.. Да он передо мной еще жених!

Кто разберет, прячет он горечь за пошучиванием, гордится ли вправду или все это вместе, вперемешку? Может, он и сам забыл, с чего началось, во что перешло; наверное, решил когда-то держаться до конца вот таким молодцом. Да он и есть молодец, мы с ним дружим.

Подают пикап, не из гаража, а со склада. Место рядом с шофером занято какими-то громадными бутылями в плетенках, с зеленой жидкостью. Краюхин бодро приседает, чтоб ухватиться за ручки носилок, - спина-то у него не гнется, а тяжести носит, кажется, легко.

Шофер злобно, опасливо старается отодвинуть от себя подальше громадную бутыль.

Краюхин ловко задвигает носилки в машину, потом мы с Евсеевой, низко нагибая головы, влезаем по очереди и усаживаемся на жесткую холодную боковую скамейку.

– Чего ты ее боишься?
– спрашивает Краюхин шофера, который все теснит в угол от себя бутыль.

– А черт знает, какой они туда химии насобачили. На голове мне у себя их возить, идолов окаянных? Еще лопнет по дороге, обольет!..

Конечно, он не упоминал идолов и прочего, тут в ходу совсем другие выражения, но они до того привычные, что их просто не замечаешь.