Чтение онлайн

Она присаживается на край постели, и когда сетка под ней прогибается, белое лицо лежащего, похожее мертвой неподвижностью на слепок, на маску, какие снимают с великих людей на память, только странно видеть такую маску, хмурую, курносую, с отсутствием осмысленного выражения, какое даже у спящего не бывает, вдруг угрюмо оживляется: из-под одеяла выползает худая рука.

Няня его начинает кормить, а он, как маленький, который хочет и не умеет "сам", цепляется за ее руку, когда она несет ложку ему ко рту, и заранее широко открывает рот.

– Нет, - говорю я.
– Нет! А что вы так смотрите? Не видала я его, в жизни не видала.

– Я разве смотрю?
– удивляется сестра.
– Хотя, может, правда. Вы думаете, не бывает, что так вот посмотрят и отказываются? Бывает.

– От своих?

– Бывает все на свете. У-у, как еще бывает!

– Вот этого знаю, - говорю я.

– О?

– Мы его к вам привезли сегодня! Вы только одеяло сменили, одеяло не наше.

– Да, это сегодняшний... Жалко, вы так поздно приехали, про кого же это Татьяна звонила?

– Кто это Татьяна?

– Сестра Португалова, вы же ее спрашивали.

Мы выходим в коридор, спускаемся в вестибюль опять. Еще издали слышно, как Евсеева ругается с нашим шофером, который рвется ехать домой. Оказывается, девушка, которую просили сходить за Португаловой, не застала ее дома, и теперь шофер бунтует, не желает больше ждать.

– Ах, дома ее нет?
– удивляется сестра, которая водила меня наверх. Значит, она и не уходила никуда. Где-нибудь здесь.

Вот отсюда, с этой минуты, я вдруг плохо помню, что было, то есть все помню, но путаю, что после чего. Наверное, кто-то нашел Портуталову и это она меня повела, а я опять шла, куда меня вели, и через перегородку с мелкими стеклами увидела, узнала на подушке лицо, родное лицо моего мальчика, постаревшее для других, но для меня только усталое, замученное лицо мальчика, моего Вали, Вафельки.

Португалова стоит и ждет, я не знаю, что сказать, она все ждет, пока я наконец наберу столько воздуха, что смогу выговорить:

– Мой.

– Точно?.. Ну, вижу, вижу... Почему же вы, однако, сказали, что у ваших детей другая фамилия?

– Это правда. Наверное, я с ума сошла... Затмение. У него-то... У него же одного из всех фамилия моя... Тверской, да.

– Что же он, не родной? У вас что, не все родные?

– Все, и он родной, я же говорю, мой.

– У нас кое-какие данные были: Тверской. А что такое Тверской? Фамилия? Или так кто-то вспомнил, что был тверской парень!..

Сиделка присаживается к нему и начинает кормить, но лицо у него остается неподвижным, замкнутым. Она привычно, ложкой слегка разжимает ему зубы, и он слабо сопротивляется, с отвращением, нехотя проглатывает жидкую кашу и опять сжимает зубы, до следующей ложки.

Португалова ждет, потом смотрит мне в лицо и еще раз спрашивает:

– Ну?

– Мой же, мой!
– повторяю я.
– Что вы еще спрашиваете? Можно мне к нему?

– Фамилия его, значит, Тверской действительно? Спешить, к сожалению, вам нечего. Еще все увидите. Сначала пойдемте со мной.

Опять она меня куда-то ведет, приводит в комнату, зажигает настольную лампу.

– Вы писать сами сейчас сможете?

– Что писать?.. А что с ним?

– Вам все объяснит врач. Пишите, что опознали, и все его данные. Можете?

– Говорите. Я могу.

– Я только позвоню врачу. Значит, фамилия? У нас камень с души - ведь он неопознанный: мало их, рязанских, тверских и всяких...

– А он сам не говорит?.. Он...
– я все хотела, никак не могла задать этот вопрос.
– Он... не слышит, а глаза?

– Контузия, да и потеря зрения в результате контузии... Нет, я не вам, Григорий Михайлович... Говорит Португалова, вы можете представить, тут опознали нашего последнего, насчет кого мы сегодня звонили, действительно Тверской, и отыскалась мать... Она тут у вашего кабинета сидит, пишет... Хорошо, конечно, подождет...
– вешает трубку.

– Он просит подождать, сюда идет... А вы лист весь испортили, погодите, я вам другой дам. Вот. Вы же в госпитале работаете, пора привыкнуть. Глаза у него целы, контузия, это часто восстанавливается. Частично или совсем... Но наше положение - лежит, не говорит, не слышит и слепой. Его вывезли на самолете из партизанского района - с ним одна записка была. Вообще немножко загадочный, потому что слух-то вроде у него есть, но слова до сознания не доходят, смысл... Что же вы с бумагой делаете? Опять испортили, всю закапали. Все-таки он живой, его лечить будут, вы подумайте, а скольким хуже бывает?

– А потом мне его отдадут?

– Подлечат же его у нас сперва. Вы его возьмете? Условия у вас есть?

– Какие условия? Все есть... Чего еще?.. Конечно, хоть сейчас возьму. Как отдадут. Кровать есть, комната. Чего еще?

– Прекратите это!
– слышу я голос.
– Я сказал!

Военврач входит стремительно, так что распахнутый халат развевается на нем, как плащ. Он тут какой-то главный, по голосу сразу слышно: показалось, что он рявкнул на человека, который так и отскочил обратно за дверь. А ведь он вполголоса сказал. Даже тише, чем обычно разговаривают два человека, сидя рядом за столом.

– Ну, что тут?
– Он говорил все так же властно и быстро, вполголоса.

– Вот она заявляет, что опознает. Что является матерью этого...

– Знаю которого. Так это вы? Значит, вы его видели?

– Через стекло только. А мне к нему вы разрешите?

– Вы знаете, что он не видит и не слышит?

– Сказали вот... А это... навсегда?

– Мы же тут лечим, ничего не бывает навсегда, кроме смерти.

– Но жить-то он будет?

– Да, отчего же ему не жить. Вполне.

– Слава богу... И тогда вы его мне отдадите?

Врач оборачивается к Португаловой:

– Заявляет, что является... Вы что, сами не видите, что мать? А не "является"...

– Староверцева тоже была мать, - обиженно, глядя в сторону, говорит Португалова.

– Стерва, а не мать.

– Не одна она. А эта...

– Стерва, а не жена!

– А можно мне сейчас к нему, а, товарищ военврач?

– Сейчас мы пойдем вместе. Сперва только выслушайте, что я вам скажу... Бросьте вы эту писанину, вы меня слушайте. Его доставили после аварии самолета в таком состоянии. Собственно, какая там авария, их сбили при перелете линии фронта, с какого-то партизанского пятачка летели. Наши даже видели, как падал и горел самолет. Но на нем ожоги несущественные были. Ему повезло... его наши подобрали - вот в таком состоянии. Больше никого.

В каком он состоянии был до аварии? Он был забинтован, заживающие раны, - значит, его переправляли на Большую землю раненым. Легких не переправляют, как вы понимаете.

При нем нашли записку карандашом: "Тверской, по предположению". Он кем был?

– Я написала. Истребитель, летчик.

– Да, да... Весьма возможно. Так вот что, идемте, если хотите, но не ждите ничего хорошего, вообще ничего не ждите, хорошо? Слуховой аппарат у него как бы действует, то есть он может действовать, но в сознании он не облекается в определенную форму, слышит, но не понимает, что ли... Между сигналом и сознанием - заслонка, - это не то что просто весь аппарат сломан... Мы будем, конечно, принимать свои меры. Вы мою мысль понимаете? Например, и с глазами - если их нет, то и суда нет. А когда они целы, но не видят, тут поле деятельности для нас не закрыто...