Чтение онлайн

— Не тревожной — напряжённой. Вокруг императора были все его сыновья. Отсутствовала одна императрица. Но у них с императором раздельные спальни. Государь предпочёл отдых на солдатской раскладной постели, которую сам застилал походным одеялом.

— Вы интересовались этими подробностями, мадам.

— Я ничем не интересовалась. То, что вы назвали подробностями, приходило ко мне со всех сторон, так что я не успевала вовремя от них отмахиваться.

— Но никакие отношения императора с императрицей не наладились!

— Оставим это, Селестин. Человека уже нет. Очень несчастного и одинокого человека, с которым мне даже не придётся проститься.

Я знаю, вы не можете видеть сыновей императора, Катерина Ивановна. Но думаю, Павел I был обречён независимо от них.

— Обречён? Это звучит как Божий суд.

— Если хотите. Понимаю, насколько больно вам это сознавать, но ненависть к императору достигла своего апогея. Как говорится, земля начинала гореть у него под ногами. Вы же не станете оправдывать его странности последних лет.

— Не думаю, чтобы покойный император нуждался в чьей-либо защите. Кроме разве истории, а её приговора наше поколение не узнает. Не успеет узнать.

— И тем не менее я захватил стихи, которые не могут вас оставить равнодушной. Вам знакомо имя Морина, Сергея Никифоровича Морина? Впрочем, он слишком молод и в слишком малых чинах, чтобы привлечь к себе ваше внимание. Во всяком случае в ночь смерти императора именно он командовал караулом Преображенского полка в Михайловском замке.

— Сколько вашему Морину лет?

— Я же сказал — слишком мало. От силы двадцать пять, но он уже известен достаточно одарёнными стихами, которые охотно распространяются его товарищами. Так вот, под видом сатиры на 3-ю оду Ломоносова он сочинил ставшую необычайно популярной сатиру на правление императора Павла I. Они могут показаться вам обидными, но, как говорится, глас народа — глас Божий.

Ума твоего пределы узки Могли ли тайну ту понять — Еврейска Анна, что по-русски Святую значит благодать. Могли ли руки твои дерзки Украсить шапки гренадёрски, Знамёна, флаги кораблей Любезной именем моей? Скажи ты мне, в странах Российских Кто славный акцион завёл Чтоб, кто хотел крестов мальтийских, За деньги в оном их нашёл? С французом кто два года дрался, Чтоб остров Мальта нам достался, На коем нет почти людей? Дела то мудрости моей! Сие, служивый, рассуждая, Представь мою всесильну власть И, мерзостный мундир таская, Имей твою в терпенья часть. Я всё на пользу нашу строю, Казню кого или покою. Аресты, каторги сноси И без роптания проси!

— Но ведь это и было предметом наших вечных споров. В которых его былые друзья проиграли всё. И я в том числе.

Нет! Господь всемогущий и многомилостивый! Нет! Нет! Только не это...

В окно увидела: карета с императорским гербом, камер-лакей. У подъезда главного. Не обратила внимания: их жизнь. Что ей до дворцовых дел! Всегда спешных. Приказных: чтобы немедленно. Чтобы сей же час. Она в стороне.

Потом шаги в коридоре. Торопливые. Сбивчивые. Стук в дверь:

— Екатерина Ивановна! Не разрешите ли? Дело очень неотложное...

Не успела откликнуться — портьера откинулась. Начальница института. На лице пятна:

— Вот тут к вам, Екатерина Ивановна...

Ртом воздух хватает. В коридоре камер-лакей. Почему же с начальницей? Почему не прямо к ней? Вспомнила: сколько лет дорожка к её крылечку от царских посланников неторенная. Отставка. Небытие.

Да не камер-лакей — камердинер вдовствующей императрицы. Самый доверенный.

— Гнедиге фрау, их мус...

Ненавидел. Всегда ненавидел. За императрицу горой. В поклоне согнулся. Голос просительный:

— Государыня императрица Мария Фёдоровна просила, если будете так любезны, к ней...

Значит, жива. Тогда что же?

— Павловск... Дворец большой... прошлой ночью... дотла...

Только теперь поняла: вот оно, прощание. Настоящее. Со всем. О чём помнить не хотела. И о чём — через себя — помнила. Павловск...

Кончина императора — тогда было легче. Анна Петровна — так и не показалась у гроба. Отступилась. Не любила... Все знали — какая любовь! Не это важно: он любил. Как любил. Себя потерял. От всего прожитого одним махом отрёкся. Как верёвки перегнившие сбрасывал. Лишь бы скорее! Скорее!

Через Анну Петровну и его видела. Грешно так думать, но... даже легче стало. Куда легче.

В задних рядах вместе с фрейлинами стояла. К руке не приложилась. Как все. Не вспоминала. Скорее бы. Только скорее.

А теперь... Павловск. Всё, что было, — там. Каждую половицу помнила: где скрипнет чуть слышно, где прогнётся. Императрица... Что ж, так уж получилось. Но у них с государем не было иной земли. Под косыми взглядами. Под вечным досмотром. Не было ничего другого! Не было! Так почему же Павловск?

Камердинер плечами пожал:

— Никто ничего вызнать не успел.

— Так ведь зима. Пустой дворец. Печи нетопленные. Огонь откуда?

— Архитекторы дознаются. А вы, всемилостивейшая сударыня, может, благоволите в путь отправиться? Вдовствующая императрица никого, кроме вас, видеть не пожелала.

Да, да, как же иначе. Вот только переодеться.

— Государыня узнать велела: может, коли будет на то ваша воля, поживёте у её императорского величества? Утешили бы государыню очень...

Утешила! В другой раз предлог бы сыскался отказаться, но Павловск... Их Павловск. Обеих. Императрицы и былой любимицы. Фаворитки...

Горничную надо кликнуть, чтобы вещи собрала. И сама собиралась наскоро.

— Едем, Генрих. Конечно, едем.

— Мадам, о, мадам!

— Селестин! Как вам пришло в голову отыскивать меня в храме, во время богослужения... Разве не видите, все монастырки уже обратили на нас внимание. Не хватает замечания от протоиерея.

— Мадам! К вам гость. Он ждёт вас в гостиной.

— Гость? О чём вы, Селестин, давайте выйдем в притвор.

— Да-да, мадам, вам следует спешить. Заставлять ждать такого гостя!

— Но вы так и не сказали какого.

— Великого князя Константина, мадам.

— Вы не напутали, Селестин? И откуда вы знаете великого князя?

— Я не знала его, мадам, его высочество сам назвался и попросил найти вас. Для немедленного разговора.

— Что-нибудь случилось во дворце? Но тогда почему именно он?