Чтение онлайн

По указанию Роэдере Мария-Антуанетта с Людовиком, мадам Елизаветой и детьми выбежала из дворца, за ними по пятам следовали мадам Турнель, мадам дю Плесси, которая все еще крепко держала меня за руку, мадам Кампан и принцесса де Ламбаль. Последняя недавно вернулась из своего надежного убежища в Брюсселе, чтобы быть рядом со своей подругой Марией-Антуанеттой. Беглецы протиснулись через узкий кордон немногих все еще остававшихся верными королю солдат, а толпы народа изо всей силы давили на преграды, которые каждый миг могли рухнуть. Грязные руки тянулись и хватали королеву за платье и за волосы, вонь от потных, немытых тел била в нос.

Дофин от отвращения сморщился и зажал рукой нос. Этим он вызвал насмешки и злобные комментарии толпы:

— Ну, маленький бурбонский засранец, понюхай, как пахнет народ. Что, не нравится? Небось, духи дворцовых шлюх тебе привычнее.

Переполох возник и когда бежали под злобными взглядами к манежу, и вдруг внезапно какой-то гигант, по внешнему виду цыган, прорвался прямо к королеве, солдату швейцарской гвардии не удалось его удержать, и вырвал из ее рук дофина.

Могучий парень, которого я уже однажды видела, когда он сопровождал папашу Сигонье, да и при происшествии с евреем и гусарским офицером он был среди освободителей, прижал мальчика к своей груди. Мария-Антуанетта закричала и чуть не упала в обморок от страха. Я слышала, как великан шепнул ей:

— Не бойтесь, мадам, я не сделаю ребенку ничего плохого.

И в самом деле, незнакомец только хотел защитить дофина. Он поднял маленького Карла-Людовика высоко над головой, чтобы никто не смог добраться до ребенка, и побежал вместе с беглецами. Широкоплечий великан с мускулистыми руками выглядел так устрашающе, что кровожадная свора не отваживалась даже роптать. Перед входом в манеж неизвестный вернул матери наследника трона.

— Благослови вас Бог! — крикнула королева вслед исполину-спасителю, который быстро исчез в потоке людей.

Как только Людовик и его верные люди оказались в манеже, пушка выстрелила по стенам дворца.

Во дворце произошла трагедия. Несколько верных защитников короля не заметили, что их монарх уже покинул Тюильри. Они чувствовали себя обязанными защищать его в случае необходимости ценой своей жизни. Они геройски заняли оборону, когда санкюлоты из Марселя пошли в атаку. Солдаты швейцарской гвардии стреляли в толпу, и результатом были сотни мертвых и тяжелораненых. Вместо того чтобы вынудить людей сдаться, это еще больше подогрело злость и боевой дух оставшихся в живых. Они неистово устремились на швейцарцев и в конце концов оттеснили их. Им не оставалось ничего другого, как отступить во дворец. Но распоясавшиеся санкюлоты не дали им так просто уйти. Ловко орудуя топорами, они разнесли двери.

Между тем до швейцарцев дошел приказ короля не стрелять во французов. И они послушались и позволили кровожадной черни убить себя. Санкюлоты кололи, били и пинали швейцарских гвардейцев, пока все до последнего не полегли.

Теперь речь пошла о жизни остальных обитателей дворца. Красношапочники стали охотиться за всем, что двигалось, даже за дворцовыми собачками, кошками и маленькими певчими птичками.

Один свидетель-шотландец позже писал:

«Можно было подумать, что парижанами овладело какое-то безумие. Никто не смог бы описать это кровавое опьянение, которое бушевало здесь».

Дворец обстреляли пушечными ядрами, а здание во дворе подожгли. Пощадили только манеж. Из помещений швейцарской гвардии я видела, как ярко пылает пламя, дым доходил до зала Законодательного собрания. От густого дыма хотелось кашлять, а запах горелого мяса вызывал тошноту.

Никто не знал, сможет ли разбушевавшаяся чернь проникнуть в манеж, поэтому королевскую семью и их приближенных закрыли в крошечном помещении, находившемся сразу за трибуной для докладчиков, от входа его не было видно. Каждый пушечный выстрел заставлял нас испуганно вздрагивать. Мы были ужасно подавлены, задумываясь о том, какая судьба ждет оставшихся во дворце людей. И Жюльен, мой любимый, находился во дворце. Я гнала от себя мысли о нем, как могла.

Еще никогда я не была так близка с королевской семьей. В крошечном помещении я могла бы положить руку на плечо короля или взять за руку Марию-Антуанетту.

Король выглядел так, будто в любой момент мог расплакаться. Мадам Елизавета была бледной, как мертвец, а принцесса Мария-Тереза старалась успокоить своего маленького брата. Но наиболее хладнокровной среди всех оказалась королева. Что было у бедняжки в голове? Злилась она на своего супруга, так долго медлившего отправиться со своими близкими в безопасное место? Испытывала ли она презрение к нему за его ошибку в оценке политической ситуации? Может, она даже ненавидела его, потому что она и ее дети вынуждены были переносить такие унижения? Но она не выражала неодобрения — ни словом, ни взглядом, ни жестом.

А вот я за многое злилась на короля. Я догадывалась, нет, я знала, что сегодня Жюльен Лагранж лишился жизни, совершенно бессмысленно, как и многие другие. Сегодняшний день ускорил конец монархии во Франции. Законодательное собрание лишило короля исполнительной власти. Это значило, что и спор о праве вето для Людовика закончился. Выплаты королевскому дому прекратились, и на 20 сентября 1792 года был созван новый Национальный конвент, который в будущем должен был править молодой республикой.

Первым королевским родом во Франции были Капетинги, [72] поэтому бывшего короля называли теперь «гражданин Людовик Капет»; ведь Бурбоны, из рода которых он происходил, были ветвью Капетингов. Гражданин Капет был помещен вместе со своей семьей в Тампль, средневековую крепость.

Она состояла из двух башен разной высоты; семью Капет поселили в меньшей. Помещения были маленькие и узкие, с низкими потолками, в них пахло гнилью и водились насекомые. Черные тараканы разгуливали по заплесневевшим стенам, большие пауки плели по углам свои паутины, а в коридорах резвились крысы.

Но наружные стены были три метра толщиной и защитили бы своих жильцов, если бы парижская чернь снова атаковала их.

Администрация города предоставила восемь полицейских, которые должны были охранять первый этаж. В башне имелось четыре этажа, на каждом стояли посты солдат, а один представитель городской администрации постоянно находился при короле. После того как чиновник и солдаты пожаловались на условия работы, через несколько дней принцессу де Ламбаль, мадам Турнель и ее дочь, а также некоторых слуг разместили в другом месте. Для оставшихся положение стало более сносным. Еще через несколько дней Париж даже предоставил своему знатному пленнику некоторую роскошь.

— Наверное, хотят показать загранице, что не все революционеры — изверги, — пошутила мадам дю Плесси, узнав о том, что Капетам снова предоставили апанаж. [73] Кроме того, заключенным приказали подавать несколько раз в день еду.

— Так никто не сможет сказать, что мы, свободные граждане Франции, оставили нашего бывшего короля подыхать с голоду, — высокомерно заметил часовой, которого я об этом спросила. — Лучше мы его будем кормить, пока он не лопнет.